Ждем тексты по адресу first.reading.2013@gmail.com.
Произведения не рецензируются, но читаются очень внимательно.

Рыба теперь гниет не только с головы, но и с хвоста.

Все больше вампиров, все меньше доноров, нехватка крови.

Любящие люди сосут нас больше, чем остальные. За это и любят.

Прежде Россия славилась пушниной, лесом и бабами. Теперь бабы стали деловые, волевые. Прежде, когда становилось постыло, все могла заменить одна женщина. Теперь эту одну найти невозможно. Может быть, потому, что глаз пригляделся, чувства притупились, бдительность ослабла. Если мелькнет такая, ты ее и заметить не успеешь.

Да и мужики. Тех, кто не мог жениться (война), сменили те, кто не хочет жениться. Еще чего, взваливать на себя? Хватит и без того.

У интеллигенции вместо идей и страстей — сплетни. Называется информация.

В искусстве размножились дегустаторы. Этак, язычком: Ц… Ц… устарело это, сейчас нужно вот что… Прежде сверху указывали, каким и только каким должно быть искусство. Теперь прогре-ссивные дегустаторы решают, каким и только каким оно должно быть. Одноместный трамвай.

Сейчас, например, надо, чтобы было страшно. В черных машинах, в бежевых дубленках приезжают посмотреть спектакль из жизни коммунальных квартир, из жизни насекомых.

Правда, война была все же страшней, чем даже такой театр.

Время — само время насколько стало умней! Так высветило нашу глупость. И в мыслях и в разговорах стало возможно все. Почти. Только понимаем мы теперь еще больше, чем…

Для нас, учеников тридцать третьей школы роно на Первой Мещанской, предвоенные годы были безоблачны. Было уже ясно, что мировая революция не за горами, хотя немного и удивляло, что это там рабочий класс медлит.

Как хорошо однажды понять, что ты — человек прошлого. Знакомые думают, что они знают тебя, а на самом деле они помнят тебя. Женщины прошлого красивы, деревья прошлого густы. Переулки прошлого, праздники прошлого, дожди прошлого, книжки прошлого… Стать человеком прошлого в старости поздно, когда ничего нет в настоящем, то и прошлое не поможет. Но сейчас, когда можно еще жить настоящим, хорошо бы не зависеть от него. Да и от прошлого можно не зависеть. Каким я его вспомню, таким оно и вспомнится.

Когда мы влюблялись, не казалось ли нам, что это — на всю жизнь? Сколько раз мы ошиба-лись в этом. Когда мы переходили на новую работу, не радовались ли мы обилию новых людей, новой жизни, непохожей на прежнюю? А когда мы привыкали к этим людям, как разочаровывались. Сначала в этом человеке, затем в том, как стали безразличны многие, а другие остались такими же незнакомыми, как прежде. И только несколько человек, а когда мы немолоды — один или двое, оставались нам друзьями. Так мало…

Сын спросил: «У тебя так бывает? Вот ты знаешь, впереди будет что-то хорошее. А что хорошее — никак не вспомнить. Но что-то хорошее будет». Было у меня так, было. Очень давно. Теперь же наоборот: знаю, что впереди что-то плохое. А что именно, точно не знаю.

Началось с того, что однажды утром, когда, как обычно, одолевали черные мысли, я, чтобы снять напряжение, принял рюмашку-другую. Что неожиданно толкнуло меня к пишущей машинке. И вот, стал выстукивать отдельные соображения и воспоминания. С тех пор и пишу это преимущественно в нетрезвом состоянии.

Дело в том, что в состоянии трезвом, я то и дело поступаю глупо и пишу так, что потом стыдно, но уже поздно. Правда, как могу, я маскирую эту присущую глупость, усвоив грамотную фразеологию с причастными и деепричастными оборотами и так далее.

Почемучки

Почему

наши войска оказались в Венгрии, а не венгерские у нас?

Почему

наши войска оказались в Чехословакии, а не чехословацкие у нас?

Почему

наши войска оказались в Афганистане, а не афганские у нас?

Почему

наши войска оказались в Эстонии, Латвии, Литве, а не их войска у нас?

Почему

они добровольно присоединились к нам, а не мы к ним?

Как могли уцелеть невидимые нити, привязавшие мое сердце к этой стране?

Когда я попал в госпиталь, на спинку койки был намотан провод с едва слышным радионауш-ником. Превозмогая свое плачевное состояние, я прижимал его к уху и слушал нечто, напоми-навшее музыку. Я не слышал ее с начала войны, забыл, что она существует. Звуки музыкальных инструментов еле-еле складывались в мелодию. Но она была, где-то там, существовала!

Теперь музыка со всех сторон — по телевидению, по радио — не слышу, нет ее нигде.

Раньше падал духом с высоких мест. Взбирался на них долго, а падал легко и ненадолго. Теперь же особенно высоко не взбираюсь. К чему? Все равно падать. И сами-то по себе эти вершины, откуда я теперь падаю духом, прежде служили теми местами, куда я падал духом сверху.

Из-за чего только не мучился! Из-за того, что обидел — нечаянно, и не думал. Из-за того, что опоздал, из-за того, что поступил глупо. Из-за женщин, порядочных и непорядочных, из-за порядочных больше. Из-за друзей, близких и не очень. Из-за близких больше. Никогда не мучился только из-за одного: из-за того, что мучаюсь понапрасну. А жизнь между тем идет, проходит…

Еще один день рождения. В детстве поздравляли старшие, и твоя жизнь становилась для тебя значительной, праздничной… Старших нет. А поздравления младших не поднимают тебя, как прежде, в собственных глазах…

…Небезопасное тяготение к спиртному у меня, как и у многих ровесников, отчасти появилось еще на фронте, с так называемых фронтовых ста грамм, тем более что, как правило, их доставляли нам на то количество личного состава, которое было до потерь, так что могло получиться вплоть до пятисот на рядового. Но теперь мой знакомый, бывший алкоголик, сказал, что я уже не сопьюсь, потому что не позволят возраст и состояние организма, он будет сопротивляться.

Беда в том, что я, когда не выпью, — не человек. То есть вялый, скованный, малоинтересный. Если же немного приму, то становлюсь раскованным, с чувством юмора и любовью к рядом сидящей женщине. Тогда мне и со случайными людьми хорошо и им со мной хорошо.

Мы дети стольких грехов, что надо научиться хоть что-то прощать самим себе.

Всему придумывается хорошее объяснение. Только ненадолго. Придумалось, успокоило и — исчезло.

Понял слово испытание. Это значит: послано испытание — совершу грех или нет.

Не могу объяснить, да не могу уже и почувствовать, как я еще в школе полюбил театр. Теперь уже мало кто любит. А это было еще тогда, когда: как снег был бел, как реки чисты, как небо в этих реках сине, валютные специалисты носили доллары в торгсины, а по небу аэропланы, а по земле автомобили, а пионеры в барабаны, а диверсантов посадили, а ввысь строительные краны, а вглубь большие котлованы, а мы, — чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор, нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца пламенный мотор.

Из пионеров меня исключали красиво. Перед строем нескольких пионерских лагерей. Стар-ший пионервожатый произнес искреннюю горячую речь. Еще большее впечатление произвело на всех окружающих выступление начальника базы, человека уже немолодого.

— Мы таких расстреливали в девятнадцатом году! — исступленно гремел он.

Я был виноват в том, что над своей койкой приколол открытку с фотографией любимого артиста Качалова (в роли Пер Баста из пьесы «У жизни в лапах»). Почему я приколол эту открытку, а не Ворошилова или Буденного? Против чего я? Что я хочу этим сказать?

В юности многие не случайно бросают институт, уезжают в дальние места — жизнь видится огромной, существовать до самого конца только этим, только здесь — страшно, дико. Лишь много лет спустя станет понятно, что это и здесь может наполнить жизнь целиком.

Будучи уверен, что театральных способностей у меня нет, я все же подал заявление на театроведческий факультет. И — вот это да! — меня приняли! А через месяц пришла повестка в армию, в тридцать девятом году начали брать студентов.

Я должен был явиться на призывной пункт. Через пять дней. Я относился к этому равнодушно и даже с интересом. Что делать с собой, я в то время не знал, пускай делают со мной что захотят, хотя бы ТАМ. К тому же так вышло, что ничего дорогого здесь, на «гражданке», я не оставлял. Как вдруг по телефону позвонила незнакомая девушка, которая про меня от кого-то все знала. (Потом выяснилось — от бывшего одноклассника.) В общем, телефонный розыгрыш. Но говорила хорошо, умно. И голос. Долгий разговор был. И вдруг она предлагает встретиться. И тут я, не смейтесь, испугался. Мне представилась девушка прекрасная и вся в белом, а я как раз через пять дней ухожу в армию, и не судьба ли устроила так, чтобы уходить было тяжело, так наказала меня судьба.

Сказал ей об этом. Но она?

— Что вы, я такое маленькое, серенькое…

Встретились — я сразу успокоился. Правда, маленькая, серенькая. Но пять дней по улицам погуляли.

И вот, сидим в грузовых машинах, еще не стриженные. Женщины кругом плачут, а она смотрит снизу и говорит:

— Видишь, какая я у тебя бесчувственная… — И запнулась. Моторы уже тарахтят, плохо слышно.

— Что ты сказала, не понял?

— Я сказала: видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена?

Вот это да. Машины тронулись, она побежала вслед. Потом мотор, что ли, заглох, останови-лись. И она поодаль остановилась, прислонилась к водосточной трубе. Опять поехали — она опять побежала. Потом отстала. В войну переписывались — все с кем-нибудь переписывались. Когда попал в госпиталь, она приехала. Нянечка нас пожалела, дала обед на двоих, на кухне.

А после войны и правда поженились. Долго жили трудно. Но теперь ничего. Я уже не молод. И она не молода. Я часто устаю. Она болеет. Посмотришь отсюда назад — как коротко было все, как просто…

Безвыходных положений нет. Если трудно вместе — можно разойтись. Если, напротив, конфликт на работе — можно найти другую, похуже. Если плохо в этом городе — можно уехать в другой, поменьше. Если больше невмоготу жить можно перестать. Это случалось, и не раз, и с более достойными. Умерли все: Эйнштейн и Эйзенштейн, Гомер и Флобер, Фарадей и Фет… Безвыходных положений нет.

Нашу часть повезли за Москву и разместили в гигантской кирпичной казарме. В первое же воскресенье получил от моей девушки письмо, что она приедет ко мне, и чтобы я пришел ее встречать.

Я пошел. Увольнительных нам еще не давали.

На дороге, довольно людной, я встретил капитана Линькова. Черный человек с металлическим голосом.

— Товарищ боец, ваша увольнительная, — остановил он меня.

— Увольнительной у меня нет, но я договорился с девушкой, что встречу ее.

— А ну — в часть!

— Я не могу, товарищ капитан. Я обещал, что приду ее встретить. Наложите на меня любое взыскание, но — потом.

— Товарищ боец, я вам приказываю вернуться в часть.

Поодаль стали останавливаться прохожие, мне было неловко, что он так кричит.

— Товарищ боец! Станьте по команде «смирно»!

— Простите, товарищ капитан, — попросил я, — все-таки я пойду. Не надо кричать, неудобно.

Он схватился за кобуру. Тогда как раз вышел приказ Тимошенко, что за невыполнение приказа командир имеет право стрелять.

— Я пошел, товарищ капитан, — сказал я, страдая от мелодраматичности этой сцены. — Простите меня, пожалуйста.

Я пошел. Стрелять он не стал.

Несколько дней меня не водили на чистку лошадей и хорошо кормили. Где-то, видимо, решал-ся вопрос, что со мной делать. Но так ничего и не сделали, и я снова стал ходить на строевую подготовку и в конюшню.

Дедовщины тогда еще не было. Взамен было другое: как раз было узаконено правило, что командир за невыполнение приказа может рядового ударить по физиономии.

Была узаконена гауптвахта. Служили не два года, а три, а то и четыре, словом, до предстоящей войны. И так далее. Но тогда еще никто не кончал самоубийством, еще никто не подал примера, что ли…

Лицо нашего отделения определяли трое ребят с Горьковского автозавода. Зайцев — длинный, с приятным лицом, ловкий и мягкий в обхождении, Пестин очень смышленый красивый парень и Суродин — черный, цыганистый, он был страшно деликатен. Долгое время, когда я слышал слова «интеллигентный человек», я сразу представлял себе его.

В армии всё друг о друге понятно, никому ничего не скрыть. Особенно на фронте, там — чуть поприветливей повел себя с командиром, незаметно уклонился за счет другого, — значит, ты уклонился, может быть, от смерти, переложил кровь на другого. Склонность к этому угадывалась сразу. Появилось слово «денщик».

Армия делает человека обыкновенным, рядовым, я не лучше никого, такой же, как все, и все такие же, как я.

Однажды штатский лектор обратился к нашему политруку с просьбой выделить человека, который знает стихи Маяковского. Выделили меня. Я должен был иллюстрировать стихами его лекцию. Так в будний день я попал в город.

После лекции я сидел с увольнительной в кармане на садовой скамейке. Немного наискосок, на другой скамье сидела компания девушек. Они о чем-то договаривались, хихикая, потом одна пересекла дорожку и села рядом со мной. Что я начну к ней приставать — это было им ясно. Но в будний день я был безопасен. Я решил не унижаться, сидел, не глядя на девушку, и думал о том, что я — личность ничем не хуже их, что я люблю Достоевского и Пастернака, что у нас в школе были такие же девочки, перед которыми я не стал бы унижаться, и т. д. Независимо посидев так достаточное время, я решил посмотреть на нее. Это была школьница. Такой я не встречал в своей жизни и едва ли когда-нибудь встречу. Она была красивая, серьезная, умная, всё могла понять. Когда я потом рассказывал о ней в отделении, Суродин так ее назвал: «Звезда».

Я не смог подняться и уйти достойно. Я заговорил с ней и сказал, что понимаю, в чем дело, что она просто поспорила с девочками… Мы разговорились, подруги прошли мимо, позвали ее, но она махнула им рукой. А я говорил и говорил, я торопился, потому что до этого, мне казалось, я молчал всю жизнь. Она обещала прийти к казарме в воскресенье, но не пришла.

Однажды летом в воскресенье нас строем повели в Дом Красной Армии смотреть кино. Я отбился, чтобы полтора часа неполноправно бродить по городу. К концу сеанса я подошел к ДКА, чтобы незаметно просочиться в строй и вернуться в казарму. Когда открыли двери кинозала, солдаты-мальчишки выскакивали с радостными воплями.

— Что такое?

— Война! — кричали они. — Сейчас объявили. Война с Германией.

Война! Это значит — конец казарме, заграничные страны, и после победы — домой!

Мы шли строем, но пели, хохотали, и командиры нас не останавливали. Было смешно, что женщины у дверей и у ворот, глядя нам вслед, плакали.

Мы сидели в бетонированных дотах старой линии обороны под Полоцком. Ходили слухи, что Буденный уже взял Варшаву, Ворошилов подступает к Берлину*. Война вот-вот могла кончиться без нас. Мы требовали политрука, мы спрашивали, когда же, наконец! Немецкие самолеты тихо летели над нашими головами куда-то в тыл и там сбрасывали бомбы.

Вскоре нас подняли по тревоге и повели назад к Полоцку. Белый город стал красно-черной развалиной. Женщины с тяжелыми мешками, спотыкаясь, шли по городу. Я представил себе, как, согнувшись под мешком, по кирпичам бредет та девушка, Звезда. А ей пристало ходить только прямо, пощелкивая каблучками.

Через некоторое время нас повели обратно в доты. Это было первое окружение.

Наши винтовочки образца 1891/1930 гг. — против автоматов, «мессершмиттов», радиосвязи.

Тяготы войны я переносил терпеливо, как интеллигентный человек. Стыдился быть хуже кого-нибудь другого. Моя бодрость злила друзей. Меня ругнули, и я притих.

И верно, в эти первые месяцы самое уместное было молчать. В действующей армии очень мало разговаривали, отступали молчаливые люди.

* Видимо — от тогдашней песни: «Даешь Варшаву! Даешь Берлин! Мы врезалися в Крым!»

Мы придумывали, балдея и заходясь от этих разговоров, как обставить встречу после войны, если кто-нибудь из нас придет к другому домой. Ни слова не говоря! — к буфету, за бутылкой водки, которая специально стоит! и молча! — у порога! — по стакану! — Граненому!

Встречались, но — не так, проще, уже шла жизнь.

Была одна жизнь, я уже не знал, что делать с ней, и хотел другой жизни. И она началась — в армии, и была огромна, казалась бесконечной. Но вот и она кончилась, я уже думал, что и сам кончился вместе с ней. Но настала третья — и снова так огромна, и конец только-только еще начал проглядываться. И то — не ошибка ли?

Не отсюда ли, от ощущения бесконечности этой жизни, — вера в бессмертие? Может быть, эта вера — просто привычка жить?

Одна сторона любви была для нас как бы незаконной, несуществующей. После выпускного школьного вечера мы шли по улице и поспорили: кто первый возьмет девчонку под руку. Я собрался с духом и взял под руку самую толстую, всегда отстававшую в учебе. Я был уверен, что она начнет отбиваться, и будет смешно. Но она отбиваться не стала, а наоборот, потянула меня в переулок, завела в парадное своего дома. Девушка была неуемная, но предусмотрительная и хорошо знала, что можно, а чего нельзя. Тогда все девушки берегли свою девичью честь. Некоторые доберегли до конца.

Очевидно, чувство любви, которое может стать радостью существования, не отказывает себе в праве поиздеваться. Подурачит, поводит за нос, собьет с толку, заморочит, десять раз обманет, а потом уж перед кем искупит свои забавы, а перед кем и нет. Так и проживут — и думают, что все в порядке.

И снова морочит: вон идет девушка — золотоволосая, платье треплется на ветру, она трубит в трубу… А это она просто пьет из бутылки молоко, в обеденный перерыв идет из магазина. Ну и что, ведь могла бы идти прекрасная с трубой где-нибудь в другом месте, в другое время. А вот на вокзальной скамейке задумалась, печально склонила голову…

А приглядишься — лицо у нее одутловатое после портвейна: просто ей трудно поднять голову.

Через несколько лет после войны ко мне приехал друг по фронту. Сразу выпили из граненых стаканов, как раньше договаривались. Стали вспоминать о том о сем, как после ранения в легкое я не мог дышать и решил, что вот сыграл в ящик, и подумал: если бы мне дали прожить хоть один год, как много я успел бы за этот год сделать! Теперь-то я знал, чего стоит минута жизни!.. Это было смешно вспоминать, с тех пор прошло уже много лет. Но потом, когда приятель ушел, я начал подумывать на эту тему, и мне стало странно, что мысли, которые казались такими важными, теперь смешны. Да и смешны ли они? И что это со мной, и как я бестолково живу…

Нет, началось-то совсем не так. Были какие-то не до конца увядшие надежды. Едва меня демобилизовали, в обмотках еще, я пошел к желтенькому зданию Театрального института; по выданной некогда справке я имел официальное право вернуться на первый курс, с которого меня взяли в армию. Встречаю Евдокимова, его по зрению тогда не взяли. Уже кончает институт. Спрашиваю:

— Жень, я знаю, за войну потерял все, потерял память, никаких талантов. Воспользоваться мне этой формальной справкой или нет?

— Нет, Саша, — сказал он. — Не стоит.

Он был талантливый, я ему поверил.

Я решил пойти в Институт кинематографии.

Театр — это Шекспир, Островский, Гамсун, Чехов. А кино — это «Три танкиста», «Сердца четырех»… Попаду — хорошо. Не попаду — не страшно.

Перед экзаменом по специальности я досыта наелся хлеба (какой-то поддельный он был, сладкий). Задание было — написать рассказ, однако с непривычки к такому количеству хлеба я почти сразу почувствовал, что меня тошнит.

Преподаватель, который вел экзамен, обратился к поступающим:

— Что вы делаете, сразу пишете? Вот посмотрите на него. Он думает!

Думал же я о том, что меня тошнит.

Я успел написать около страницы, не подступив даже к началу задуманной фабулы. Пришлось отдать эту страничку и уйти.

Через несколько дней я пришел за документами. Девушки со старших курсов, которые там околачивались и были в курсе дел, рассказывали, что какой-то парень, солдат, написал потрясающий рассказ, всего одна страница, все в подтексте…

Для обучения сценарному (как и всякому другому) искусству время было трудное. Мы учились сочинять такие истории, где будто что-то происходит, но на самом деле — не происходит ничего. Мы знали такие секретные пружины, которые замыкали всякое событие на себя, отключая его от реальной жизни. Мы решали конкретные технические проблемы: способ проведения трассы, угол заточки резца — чем больше страсти в решении конкретной проблемы, тем больше убежденности, что все остальное — в порядке. Готовились утверждать утвержденное и ограждать огражденное. Для этого у нас были творческие дни, просмотры иностранных фильмов и Чехов, у которого мы учились. Но у него герои пили чай и незаметно погибали, а у нас герои пили чай и незаметно процветали.

Кто мог тогда сказать, что жизнь, самые тайные пороки и болезни ее не могут остаться не отраженными в искусстве. Как двойные звезды, жизнь и искусство соединены невидимой тканью. Если эту ткань попытаться растянуть, рано или поздно она все равно сократится, и искусство нанесет свой запоздалый и потому особенно жестокий удар.

При распределении меня зачислили в сценарную мастерскую, где за солидную зарплату мы должны бьши писать сценарии. Я понял к этому времени, что писать их не могу и не буду никогда.

Моего старшего сына я начал уважать и даже стесняться, когда он еще учился в школе. В начальных классах он стал заниматься математикой, переходя постепенно к высшей. Университет он закончил рано, через год защитил кандидатскую. Обратился к области науки, которая тогда у нас считалась неперспективной. Он решил уехать в Штаты, где мог бы работать в этой области с наибольшей отдачей. Долго его не выпускали. Теперь же его несколько раз уже приглашали к нам в Союз на симпозиумы по искусственному интеллекту.

Когда в альманахе «Молодой Ленинград» первый мой рассказ приняли, воодушевленный этим, я пришел с шестилетним сыном в издательство. Редактор мне говорит:

— У вас такая фамилия, что вас будут путать. Один написал плохую статью о Шагинян, у другого какие-то нелады на радио.

Я-то понимал, в чем дело. Моя фамилия немыслима в оглавлении среди хороших молодых русских писателей.

— Что же делать? — спрашиваю.

— Это кто — ваш сын?

— Да.

— Как его зовут?

— Володя.

— Вот и будьте Володиным.

И я стал.

Из письма сына, который в Америке: «Мне пришла в голову формула. Она красоты необычай-ной. К сожалению, вы ее не поймете. А впрочем, может быть, она вам все равно понравится. Вот она…» Хотел изобразить ее здесь, но в типографии таких знаков и фигур нет.

Ачу* Литве!

Ачу тем, кто на улице приветливо отвечает, как пройти туда-то и где что находится.

Ачу за то, что никто не напомнил мне, как наши войска перешли их границу в сороковом году.

Ачу поэту Мартинайтису за строки стихотворения:

Как похожа Литва на Литву!..

И никто не сумел истребить

это литовское сходство.

Сколько войн прокатилось

все равно уцелело небо,

похожее на Литву.

Ачу женщине, которая ответила мне по-русски: «Всего доброго». А я не сообразил ответить ей: «Ачу».

* Ачу (лит.) — спасибо.

Но

Кровопролитие в Грузии. Резня в Сумгаите. Кровь в Узбекистане. Народные депутаты встают, почитая память погибших.

А Афганистан? А Венгрия 56-го года? А Польша 81-го года? А Катынь? А самосожжения в Чехословакии, в Литве? Так и стоять депутатам?

Три года довоенной казармы, непрерывное неодиночество. В Полоцк отпускали по увольни-тельным хорошо если раз в четыре месяца. Полагалось бы чаще, но в воскресенье обязательно обнаруживалось нарушение дисциплины где-нибудь в городском гарнизоне, и увольнительных лишались все. Вырвавшись наконец по увольнительной в город, мы ходили по улицам и садикам Полоцка в бесплодной жажде знакомства. По воскресеньям женщины и девушки старались не выходить на улицу. Те, что выходили, знакомились только с офицерами. С рядовыми совсем уж какие-нибудь убогие. Разговоры были однообразны, никто не пытался нарушить этот ритуал: «Ну, расскажите что-нибудь». — «А что мы расскажем, мы дома сидим, а вы всего повидали, вы и расскажите». — «А что нам рассказывать, мы в казарме сидим, мы вас послушаем…»

Переформировка. И — пятидневный отпуск с фронта! Домой! В тыл! Со справкой, выданной на руки комиссаром! И я получил это! В сорок третьем году! И все смотрели «а меня, и все говорили обо мне, и каждый примеривался, что бы он делал эти пять дней дома! И подмигивали мне, и говорили про тех баб, которых в тылу полным-полно, которые только и ждут! Чтобы отдаться! Пять дней!

Пропускаю дорогу, потому что не в ней дело.

И вот Москва. И останавливает патруль. Рядовой — в генеральско-спекулянтской Москве? В районной комендатуре мне дали метлу, и первый день отпуска я провел, подметая двор.

Потом отпустили. Пошел на Сухаревскую площадь, там до войны жили родственники, у которых я неполноправно жил.

По улицам, как ни странно, ходили военные с портфелями. На фронте я знал, что в тылу остались только самые одаренные, необходимые Родине люди. Страшно было подумать, чем я смогу заниматься там, если останусь в живых. И вот я на углу Колхозной (наоборот, Сухаревской, теперь Колхозной) площади и Первой Мещанской (проспект Мира). Поднялся на второй этаж по грязной лестнице — дверь забита, родственники уехали неизвестно куда. Тогда я пошел на Гоголевский бульвар, где жила моя мачеха, вернее даже не мачеха, потому что она поставила условие отцу, что выйдет за него, но без ребенка. Поэтому я и жил у родственников.

По дороге я, конечно, смотрел только на женщин — их тоже было много на улицах, но они были все озабочены и, судя по всему, кому-то уже принадлежали. И никто из них даже не подал намека, что хочет со мной познакомиться.

Мачеха оказалась дома. У нее было слегка пухловатое лицо, интеллигентное. Нос тоже был интеллигентный. Ходила она утиной походкой, поклевывая головкой. Она впустила меня и заплакала. И у меня ком в горле. Стал доставать из вещмешка сухой паек. Там была свиная тушенка, и сухари, и шпиг, и много чего еще на пять дней. Она так смотрела на это, что я выложил все на стол и, чтобы она могла поесть без меня, не стыдилась, вышел на Гоголевский бульвар. Когда вернулся, она уже все аккуратно сложила и опять заплакала. Мне стало стыдно, что я плохо о ней думал. На ночь она мне постелила на кушетке и стала рассказывать, как она не хотела идти за папу, потому что он был намного старше. Но она думала, что он обеспеченный человек, а оказа-лось, что он даже не обеспеченный человек. А она работала машинисткой, и ее один генерал называл «статуэтка».

На другой день в этой коммунальной квартире обнаружилась девушка. Но мачеха предупреди-ла, что она проститутка. Она была некрасива, но не так, как бывают некрасивы студентки или домохозяйки. Я понял, что могу полюбить ее, уже люблю. Но мачеха заметила это и сказала, что она больна дурной болезнью и к ней ходит лейтенант. «А как же лейтенант?» — спросил я. «А лейтенант тоже болен. Сначала хотел ее убить, а сейчас они оба лечатся».

Вот так жил у мачехи, на улицу старался не выходить, а то заберет патруль. На третий день мне захотелось обратно. Но приехать на день раньше — ну это просто стыд будет перед всеми. Что скажу? Прожил еще один день и вернулся в часть, которая была на переформировке. И стал врать. Ведь это за них я побывал дома! За них за всех! Любой из них получил бы столько радости за эти пять дней! Это я должен был!.. И рассказывал, с кем я, и еще с кем, и что она, и что та…

Когда начались сомнения? Когда началась отдельная от государства жизнь? Точнее сказать, не мы от него отделились, а оно от нас отделилось, дало понять, что не нуждается в наших мнениях. А нам — то и дело стыдно за него. За другие государства не стыдно, они не наши, а за это стыдно, потому что оно наше, и все, что оно делает, — это как бы мы делаем. Нет, понять можно, ну — люди там, в правительстве, не очень умелые, никак не могут сообразить, не получается. К тому же, например, в бараке на пятьдесят человек труднее навести порядок, чем в квартире на троих. Словом, много объяснений можно найти.

Вопрос: почему отшельники удалялись от людей? Раньше я думал, потому что все люди греховные, значит подальше от них. На самом деле вовсе не так. А потому что он, отшельник, среди людей то и дело допускает плохие, грешные, как говорится, поступки.

Соблазны, конечно, внутри нас, но возможность этот соблазн осуществить — она только среди людей.

Составляю списки, перед кем виноват. Прошу прощения. Некоторые даже не понимают, забыли за что. Но есть такие, у которых уже просил прощения, и обижал снова. Грех не случается, а совершается. В результате всего предыдущего, всей жизни твоей. Позвонил по этому поводу Яше, святому человеку. А он говорит — да это у каждого есть! Думаешь, говорит, у меня нет? У него?.. Это меня сразило. Раз у всех такие мысли, значит, еще ничего. Значит, пришло время искупать, каяться. Но перед кем? Материалистическое воспитание… Вот в чем сложность.

Все многочисленнее клан людей, которым необходимо властвовать. Нельзя над многими — пусть хоть над кем-нибудь. Спрос рождает предложение. Выросла порода людей, которые и сами уже подготовлены к зависимости.

Рабство последних у предпоследних (по положению), рабство нижележащих у среднесидящих, рабство среднесидящих перед вышестоящими, рабство вышестоящих перед еще более высокостоящими.

Гена Шпаликов — поэт шестидесятых годов. Короткая жизнь его целиком уместилась в том времени, которое с войны дышало еще тяжело, но уже сулило неисчислимые радости жизни. Он писал так, как будто заранее думал о нас, чтобы мы вспоминали об этих временах наивных надежд, когда они станут прошлым. В жизни он успел быть только молодым. Его любили. Его любили все.

Я его встретил в коридоре киностудии, когда он работал над своим последним сценарием. Вид его ошеломил меня. В течение двух-трех лет он постарел непонятно, страшно. Он кричал, кричал!

— Не хочу быть рабом! Не могу, не могу быть рабом!..

Он спивался и вскоре повесился.

Как зависит дар художника от того, на какой максимум счастья он способен! У Шпаликова этот максимум счастья был высок. Соответственно, так же глубока и пропасть возможного отчаяния.

Лишь гении неподведомственны рабству. Вся мощь государственной машины во главе с Хрущевым обрушилась на Поэта и оказалась бессильной перед ним. Признавшим себя побежден-ным, попросившим не выдворять его за пределы Родины. Это Пастернак, если непонятно. Это знаменитое «лягушка на болоте», как выразился кто-то из простых рабочих словами какого-то из простых журналистов.

Другой поэт, женщина, прибившаяся к Родине. Уничтожила себя сама. Пятно этой гибели осталось. До сих пор отмываем, никак не отмоем до конца. Цветаева.

Неполноправная долгая моя жизнь у родственников. Потом долгая неполноправная жизнь в армии в мирное еще время.

И война первых месяцев — с марсианами, в расчете на то, что гусеницы их танков пробуксуют на нашей крови. И госпиталь с палатой на пятьсот человек — кто мог, добирался, писал в ведро, которое стояло посередине.

Это просто воспоминание, первые месяцы войны. Как прорывались, но не на запад, а на восток. В Полоцке многие набрали в вещмешки денег из брошенных магазинных касс. А на берегу какой-то речки вывалили все. В деревнях молоко давали просто так, наши деньги были уже не нужны, теперь другие будут.

Какая-то полевая кухня вылила прямо в поле гороховый суп с молоденькой картошкой. Мы тянули его прямо с травы, пока не доставал автоматный огонь. Подхватили винтовочки, побежали дальше. Бегу рядом с танком. Выхлопные газы — не продохнешь. Хотя бы с одной стороны я защищен. Но глянул на этот танк — на броне белый крест. Фашистский. Они и не цокнули из пулемета, наверное, потешались там, внутри, надо мной, в обмоточках.

Появилось слово «окружение».

ЧОН — части особого назначения, предназначенные для того, чтобы бить с тыла пулеметным огнем по нам отступающим.

Вдруг обнаружил записку. Чьи это слова? Кто посоветовал людям? Не знаю.

1. Не вспоминать прошлое.

2. Помнить о смерти.

3. Не думать о мнении людей.

4. Не принимать решений под влиянием настроения.

Не могу напиться с неприятными людьми. Сколько ни пью — не напиваюсь. Они уже напились — а я никак. И чем больше пью, тем больше их понимаю. И чем больше понимаю, тем противней. Никогда не пейте с неприятными людьми.

Эйдельман — человек Возрождения. Как он забрел сюда, к нам? Знавший все кровавые преступления человеческой истории, он был оптимистом. Хотя и объяснял это своеобразно: «Мы верим в удачу, — не одноразовый подарок судьбы, а трудное движение с приливами и отливами… Верим в удачу, ничего другого не остается». Он верил, когда почти никто не верил. Но в те мгновения, когда он это говорил, мы тоже верили! И всем на время становилось легче. На время, на время.

Суды застойных лет. Михаил Хейфец, — не кинорежиссер, а учитель истории, который одновременно писал книжки об исторических героях, — сидел на скамье подсудимых и улыбался, бодро и комично. А грудь — как бы колесом. Ему было неловко перед знакомыми в зале суда, что он оказался в роли судимого народовольца, как бы героя…

Среди свидетелей был очень хороший писатель, молодой. Судья пытался в чем-то уличить и его, припугнуть, припереть к стенке, выставить на посмешище перед простыми хлопцами, которых привели сюда для атмосферы погоготать в нужных местах над этими, диссидентами.

Дело в том, что подсудимый попытался сочинить предисловие к стихам Бродского, который к тому времени свое уже получил и, как тунеядец, отрабатывал положенный ему срок на лесопова-ле. И вот Хейфец показал как-то черновик своей статьи другу, любимому всеми писателю, который теперь и дает показания на суде. Я понятно объясняю?

— Почему после прочтения статьи вы сказали подсудимому, что его посадят? — спрашивает судья.

— Я выразился фигурально. Если, например, у меня кто-нибудь берет любимую книжку, я могу сказать: «Не вернешь — убью!» Но это же не значит, что я действительно возьму нож и…

Утомленный жизнью мозг судьи буксовал.

— Да о чем разговор-то, — продолжал свидетель, — о статье. Так ее ведь нет, есть черновик, который человек показал узнать мнение, я высказал ему свои замечания. Закончил бы он свою работу или нет, и как закончил бы неизвестно. Что же говорить о черновике?..

И далее пошел разговор, вопрос — ответ, вопрос — ответ. Человек по интеллекту примерно уровня средневековья (я имею в виду судью) и человек нового времени (я имею в виду свидетеля). И хлопцы, приведенные для гогота над диссидентами, тут, в зале суда, гоготали над судьей! Жаль, не увековечена эта беседа.

Суд неожиданно удалился на совещание.

Михаил Хейфец получил несоразмерный вине срок — четыре года строгого режима и два года ссылки. Думаю, на приговоре сказалась и обида суда на свидетеля.

Нынче что-то напало. Бежать, бежать… Отсюда — туда. От давних знакомых — к другим, незнакомым. А от других, незнакомых, — куда?

Никогда не толпился в толпе. Там толпа — тут я сам по себе. В одиночестве поседев, по отдельной иду тропе. Боковая моя тропа! Индивидуализма топь! Где ж толпа моя? А толпа заблудилась средь прочих толп.

Позвонили из ленинградского Союза писателей:

— С вами хочет встретиться американский писатель Олби — (о нем я тогда еще не слышал), — но с ним — один подонок из США. Он говорит по-русски и хочет, чтобы нашего переводчика не было. В общем, вам не следует встречаться.

Не надо, думаю, так не надо. Хватало и отечественных подонков, а низкопоклонством я не страдал.

Несколько раз звонил по телефону человек с акцентом. Жена сразу поняла, что это тот подонок, и отвечала, что меня нет.

А месяца через два я в Москве зашел в подвальчик «Современника», где студийцы собирались после спектакля. И вдруг Олег Ефремов говорит:

— Да вот же он!

И вот красивый черноволосый молодой человек поднимается мне навстречу и что-то говорит по-английски. Наш переводчик мне объяснил, что это американский драматург Олби, а говорит он о том, что в Ленинграде они долго охотились за мной, но меня все время держали на даче. Так что они видели перед собой лишь толстый затылок секретаря ленинградского СП.

Сможем ли мы встретиться, когда они снова приедут в Ленинград? Конечно!

Про Олби мне уже рассказали, это был всемирно известный драматург-абсурдист, и приехал он в Россию с еще более знаменитым писателем Стейнбеком.

И правда, через некоторое время они — то есть Олби с подонком, говорящим по-русски, снова приехали в Ленинград. Наш переводчик позвонил мне рано утром:

— Эти подонки опять хотят встретиться с вами без меня. Давайте сделаем так: вы как будто случайно узнали, что они остановились в гостинице «Астория». И приходите туда к трем часам, как раз к обеду. А я — тут как тут. Иначе у меня будут большие неприятности, да и вам, честно говоря, зачем это?..

Черт с ним, думаю, так и сделаю, мне и переводчик не помешает, а уловки уже надоели.

Подонок оказался атташе США по культуре — высокий, белокурый, похожий на Вана Клиберна. Он был близким другом президента Кеннеди, которого недавно убили. Едва зашел разговор об этом, подонок вдруг залился слезами и ненадолго покинул нас. В «Астории» мы сидели за столом с американским флажком.

И вот мы разговорились. Обо всем, что они любили, что я любил, — о Пастернаке, о Шварце, об Окуджаве; американский подонок-атташе уточнял перевод нашего переводчика то на английский, то на русский. О политике мы говорить избегали. А когда я подошел к официантке, попросить еще чего-то, наш переводчик побежал за мной:

— Вы так и говорите! С ними никто так свободно не говорил! Они охренели. Они даже меня стали считать за человека!

Олби спросил:

— Когда вы пишете, о ком вы думаете — чтоб кому было понятно?

Я — не задумываясь:

— Всем! — (Я представил солдата, который по увольнительной гулял с девушкой, и вдруг дождь, и он купил входные в театр…)

Они расхохотались.

Что такое?

— Я трачу много времени и сил, чтобы написать пьесу, — сказал Олби. Пускай зрители потрудятся и попытаются ее понять.

Потом мы пошли в театр Товстоногова, уже поздно. Вахтерша нас не пускала, мы перелезли через заборчик и с галерки посмотрели финал пьесы «Океан»…

Много позже я узнал, зачем был нужен Олби. Дело в том, что они со Стейнбеком прилетели к нам для того, чтобы в личном общении проверить правильность предварительного выбора писате-лей, которых по поручению Пен-клуба решили пригласить в Америку на полгода (тогда еще никто никуда не ездил). Кандидатуры были такие: Евтушенко, Вознесенский, Аксенов, Некрасов и я. Олби, как драматургу, следовало познакомиться со мной. Знакомство, как кажется, полностью удовлетворило нас обоих. Потом, из Америки, Олби писал своему другу-атташе, что это был лучший день, проведенный им за несколько месяцев в России.

Через некоторое время названные писатели получили официальное приглашение. Нас вызвали в иностранную комиссию Союза писателей, объяснили, что Пен-клуб — это враждебная междуна-родная организация писателей и каждый из нас должен отказаться от приглашения: «У меня книга выходит», «У меня пьеса репетируется…» А потом мы сами всех вас пошлем.

Вежливые письма с отказом кто-то за всех нас написал. Последовало еще одно приглашение — и на него такие же приветливые ответы.

Так я никуда и не поехал…

Сталин был человеком номер 1. Не потому ли он любил определять людей номер один в различных областях жизни. Сто пятьдесят миллионов знали, что тракторист номер один — Паша Ангелина, диктор номер один — Левитан. Шахтер номер один — Стаханов. Сборщица хлопка номер один — Мамлакат. Образец коммунистической морали — Павлик Морозов. Машинист — Кривонос, композитор Дунаевский, летчик — Чкалов, режиссер — Станиславский. «Лучший, талантливый» — Маяковский.

За семьдесят с лишним лет страна прогнулась больше возможного. Теперь судорожно пытаемся выпрямиться.

У нее были глаза большой величины, она немного стеснялась этого. У нее был большой лоб, она немного стеснялась этого. Стоило ей немного притомиться, как она утрачивала свою привлекательность. Она стеснялась этого.

Комната блистала в зимнем солнце. Она и без солнца блистала… Мыла, циклевала, оклеивала, белила — заставляла эту комнату блистать. За окном бело, свежо. Это был ее цвет. Не цвет, а свет. Она еще бежала, а я уже набегался. Печальный марафон. А ушла — она. Была на двадцать лет моложе сразу стала на тысячу лет старше.

Вчера, вчера она ждала меня из Москвы. А я задержался из-за какой-то киношной ерунды, бессмысленно!..

Лицо у нее было спокойное, лежала наискосок, поперек кухни, повернув лицо к двери, словно для того, чтобы было видно: оно спокойное. У нее был некомпенсированный порок сердца, с детства. Когда я был здесь — ночью вызывал скорую помощь. Надорвалась! Но — в минуту покоя. Старый Новый год договорились встречать вместе, втроем, с Алешей. Все было хорошо впереди.

Алешу взял к себе. Спрашивает: «Можно я возьму хлеба?» Говорю, что ты спрашиваешь! Ты же дома! «Я не дома, это твой дом». — «Нет, это наш дом. Может быть, тебе здесь не очень нравится?» — «Что ты, наоборот!» Очень взволнованно, искренне. Не решается поверить, что это навсегда.

Не любит выигрывать у меня. Играем в ножичек — жилит, но в мою пользу, чтобы я выиграл в том, что мне дается хуже.

«Я старался представить этот двор. И представлял точно такой. И квартиру пытался предста-вить. Но не совсем такую представлял».

Влюбляется в женщин. «Ира, я вас люблю». — «Алешенька, я тебя тоже люблю!» Он — грустно: «Нет, я вас больше люблю, я это знаю…» Потом спрашивает у меня ее (артистки Алферовой) телефон.

Через несколько лет увидел на улице девушку, похожую на нее. «Это Ира Алферова?» — «Нет». — «А кто она?» — «Не знаю». — «А ты не можешь спросить, кто она?»

После слез, говорит, становится легче, я лучше сплю. Значит, знает уже, и хорошо, — как «после слез». Значит, пролил их уже немало, успел.

Заезжая француженка сказала: «Нигде так много не думают о своем правительстве, как в вашей стране».

А как иначе? Мало где люди так зависят от правительства, от его непостижимых ошибок и от решительного исправления этих ошибок на другие. Мало где так гадают, что следует ждать от правительства в будущем, что стоит за его словами и т. д. Хорошо, когда интересы членов правительства совпадают с нуждами страны. Это, к сожалению, случается как правило тогда, когда вся страна попадает в бедственное положение. И стоит с протянутой рукой. Вместе с правительством.

Заметил, что очень подвержен гипнозу. Например. Когда начальственное лицо в своем кабинете начинает сдержанно-начальственный разговор, вот тут-то, от его голоса и продуманных жестов, у меня закатываются глаза и гипнотически клонит в сон.

Общение с Екатериной Алексеевной Фурцевой.

Заочное: меня пригласили в Чехословакию, звонок Фурцевой. «Ехать не рекомендую. Вам будут задавать провокационные вопросы, вам будет трудно на них отвечать, а если ответите, вам будет трудно возвращаться». (А на Запад, даже капиталистический, тогда уже ездили многие, а я оказался «невыездной».)

…Екатерина Алексеевна собрала в ЦК несколько драматургов. Приветливо спросила, что кому нужно, чем кому помочь. Одному, оказалось, нужно помочь съездить в Англию. «Конечно, почему же и нет, возможно, вы хотите написать что-то о капиталистической системе…» Словом, у присут-ствующих (человек шесть) были разрешены все проблемы. Я же стал говорить о положении искусства вообще — о том, что тогда и на кухнях обсуждали, понижая голос.

Неслышащие глаза. Я замолк. «Но вас, я знаю, ставят хорошие театры, тут жаловаться не на что». Я рад, что меня снова слышат: «Но я не о себе! О том, что…» И снова про то же, так несколь-ко заходов. А Фурцева — вдруг: «Вы ходите в бассейн?» Я не сразу понял, о чем она, замолк. «Вот видите, Володин не ходит в бассейн, не следит за своим здоровьем. Какже вы будете писать пьесы?..»

Там же, в ЦК. Круг созванных уже человек сорок. Один из драматургов спрашивает робко: «Екатерина Алексеевна, разъясните нам, что такое конфликт?» Она — не задумываясь: «Вам известно, какая себестоимость гидроэнергии по сравнению с тепловой?» Драматургу было не известно. «Ноль целых, одна десятая копейки на киловатт-час. (За точность цифры не ручаюсь, давно было.) Вот вам и конфликт!..»

Приехала в Ленинград запрещать у Товстоногова «Пять вечеров». Перед началом второго действия ведет меня по круглому коридору. Свет уже гасят, боюсь, не начнется ли (будто без нее могли начать!). Она спрашивает: «Какой ваш любимый драматург?» Не понял, к чему бы это. «Наш или заграничный?» «Зарубежный». Никак не могу вспомнить — кто там? Вспомнил: «Миллер». — «А еще?» Кто же там еще?.. «Теннесси Уильямс…» — «А еще?» Вспомнил: «Эдуардо де Филиппе…» Она остановилась, обернулась: «Вот ваша ошибка! Итальянский неореализм — не наша дорога!»

Помню еще один ее совет: «Вы обобщаете. В искусстве никогда не надо обобщать».

Калифорния. Я в гостях у детей. Взглянешь на встречного — он улыбнется вам и даже скажет «Хай!» или «Монин!» А если идешь со своим привычным выражением лица, могут спросить: «Что с вами? Что-нибудь случилось?»

На бамперах почти всех машин — наклейки с надписями, чаще всего шутливыми. Это произвело на меня такое впечатление, что я просил переводить мне каждую.

«Три дня в неделю при мне заряженный пистолет. Догадайся, в какие дни».

Машину ведет молодая красивая женщина. На бампере: «Как много мужчин, как мало времени».

На маленькой дешевой машине: «Когда вырасту, я буду Кадиллак».

«Я люблю свою жену».

«Я люблю своего мужа».

«Я люблю свою собаку».

«Поцеловали ли вы на прощание своего ребенка?»

«Осторожно, машину ведет дедушка».

Вдруг — по-русски: «Я задолжал, я задолжал, я на работу побежал!»

На двери дома надпись: «Стучите, если вам одиноко».

На двери мастерской: «Открыто. Хотя с большим удовольствием мы покатались бы на лодке».

В торговом центре Сан-Франциско держит речь против расизма яростный негр. Над ним плакат: «Живите улыбаясь».

В школах, колледжах, университетах не оглашают вслух оценки в присутствии учащихся. Так же и на родительских собраниях. Это может унизить. Только наедине.

— Вы хотите сделать всех людей хорошими, — сказал мне американец. — А наша демократия хочет создать такие условия существования для людей, в которых даже дурные их качества шли бы на благо нации.

Любой предприниматель из шкурнических интересов, ради прибыли, будет стараться сделать свой бизнес более выгодным для потребителя, нежели другие.

Как ни странно, когда после оттепели вернулись холода, время еще продолжало умнеть. Причем несмотря на то, что государство, напротив, судорожно погибало. Главы правительства щедро дарили народу темы для анекдотов. В столах писателей копилось то, что понадобится времени в другие десятилетия.

Некогда была Сухаревская башня, центр рынка, бескрайнего, как вселенная. У Сухаревской башни, где Сухаревский рынок, торгуют спекулянтши шнурками для ботинок. В рабфаках наши братья, сияют горизонты. Лишенки в модных платьях от солнца носят зонты. В ячейках сестры наши, багровые косынки. Оранжевая башня, кровавый палец рынка… Сестренки наши седы, состарили победы. И братьев треть от силы, победы подкосили. И пионеров больше не дразнят хулиганы. Туристы едут в Польшу, артисты едут в Канны. А Сухаревской башни уже в помине нет. Остался гром вчерашних и нынешних побед.

А в домах вокруг множество чердаков, каждый со своими удобствами и недостатками. Там ночевали торгаши и беспризорники. Я жил там у родственников. Правда, об этом, наверно, уже было. Но — и детство, и отрочество, и юность!..

Там был еще старший двоюродный брат, мой кумир. Он как-то между прочим спросил меня: «Пастернака читал?» Я тогда учился в пятом классе и не знал, что такое Пастернак. «Почитай». Почитал, не понял. Долго читал, ничего не понимая. Помогли мне упомянутые отлучения из дому. Тогда над подъездами были железные навесы. Там начал понимать. («…Так носят капли вести об езде, и всю-то ночь то цокают, то едут, стуча подковой об одном гвозде то тут, то там, то в тот подъезд, то в этот…») Начал понимать стихи о дожде.

А зимой начал понимать про снег. («Только белых мокрых комьев быстрый промельк маховой. Только крыши, снег и, кроме крыш и снега, — никого…») Потом начал понимать про женщин. («Ты появишься у двери в чем-то белом, без причуд. В чем-то впрямь из тех материй, из которых хлопья шьют…») Мне представлялось, что про Пастернака знаем только мы двое, я и брат. Потом прочитал повесть Эренбурга «День второй». В ней было о юноше Володе Сафонове, который любил математику и Пастернака… Значит, этот Сафонов третий, который знал о нем! Мне не приходило в голову: о Пастернаке, видимо, знает и сам Эренбург, раз он об этом написал…

— Вперед, до пояса, назад до отказа! Р-раз! Р-раз!.. Носочек, носочек!.. Кто так койку, мать вашу, застелил! Зайцев? Два наряда вне очереди.

По уставу положено было служить два года, как и сейчас. Но нас не отпускали и три, и четыре. В общем, не было слышно, чтобы кого-нибудь отпустили. Готовились к предстоящей войне. Готовились, готовились, а она оказалась неожиданной.

Казарма, красноармейская служба. Мальчишки, виновные без вины. Уставы, учения, чистка оружия. Почетные лагерники страны. Служили, служили, служили, служили, служи… Бессрочное рабство, шинели-ливреи. Несметная армия в мирное время. Эпоха нежизни. Года — миражи.

Как было сохранить в себе душу на все эти три, четыре, неведомо сколько лет? Как сохранить вот здесь, внутри, Пастернака, Первую Мещанскую? Она убегала от рынка в свою особенность. На ней особняк, в котором, говорили, жил когда-то Брюсов. А на углу Грохольского — Ботанический сад, где оранжерея и Самая Высокая Пальма. И аллея, где на скамейках сидят с книжками Умные Девушки. А на Второй и Третьей и Четвертой Мещанских — дома с балконами, на которые иногда выходили просто так, попить чаю или посмотреть вниз. Теперь на балконы никто не выходит. А Рижский вокзал назывался Виндавским, теперь он последний по величине и значению, а тогда был самый заграничный.

Теперь трехэтажный желтый дом на углу Колхозной площади и проспекта Мира — лишь декорация с белой фанерной башней, которая открывает путь к ВДНХ. Этот дом, где я некогда жил, давно уже необитаем. Если будете проезжать мимо него вечером — взгляните, — все окна черны.

Описываю случай. Я был в Ленинградском доме ВТО, и там не очень знакомая женщина сказала, что она хочет есть, а денег нет. А у меня в кармане пиджака были. И я сказал: «Пойдем напротив в ресторан, там поедим». Конец цитаты. А это как раз было, когда наши танки вошли в Чехословакию. А я Чехословакию люблю за фильмы, которые все время в Америке получали «Оскаров». И вот я сильно напился, и встал, и обернулся к залу, и во всю глотку: «Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я за свободу, демократию и Чехословакию!» И все стали смотреть на меня, и никто не вынимал карандаши. Тогда я еще раз и еще раз: «Стукачи! Выньте карандаши и блокноты…» Конец цитаты и т. д. Тогда за наш стол, большой, перед самым оркестром, сели несколько молодых людей, они меня полюбили, и я их полюбил, и мы стали пить друг за друга. А женщина куда-то исчезла, я и не заметил. Потом она подошла ко мне со своим партнером, оказывается, она пока танцевала. И они схватили меня за руки и быстро повели к выходу и по лестнице вниз, и в машину, и отвезли домой. Даже не расплатились. А назавтра я рассказал кому-то об этом случае, и мне сказали: «Да она же стукачка и есть!» Конец цитаты. Но я не поверил. А если и да — то тем более благородная женщина. А через несколько лет я неожиданно встретился с ней, она занимала какую-то должность. И она говорит мне: «Помните?..» и т. д. И все напомнила. И оказывается, она-то как раз не стукачка, а оказывается, наоборот, те, которых я полюбил за столом, они и были стукачи! Поэтому они и разговаривали с оркестрантами, как знакомые.

Достоевский писал, что длительная дискриминация усугубляет качества человеческой натуры, как хорошие, так и плохие. Евреи, мне кажется, разделились на две категории, не похожие одна на другую, как негры и эскимосы. Одни — бескорыстные, непрактичные, духовные, и другие — наоборот.

Давным-давно, до войны, только еще школу кончил или кончал, я каждый год в праздник Первого мая уезжал из Москвы в небольшой город, чаще Серпухов. Тянуло. Провести там день, когда небольшая демонстрация, и все поют, и всем весело. И почти все друг друга знают — и почувствовать себя в совершенном и — поверьте, пожалуйста, — щемяще-прекрасном одиночест-ве в этих праздничных толпах людей, где почти все друг друга знают, и только ты — никого…

Теперь одиночество совсем другое, добровольное, но об этом и писать неохота, зачем дожил?

Нет, были радости, были…

«Осенний марафон» Георгия Данелия с его жизнелюбивым прекрасным грузинским юмором. Фильм, где сплетены быт и внезапное озорство…

Правда, дирекция и тут настаивала на изменениях. «Мы же его (героя) должны наказать. А что получается? Придет в кино трудяга, посмотрит — а у него две таких бабы, Гундарева и Неёлова!» …И любимые актеры. Олег Басилашвили, Наталия Гундарева, Марина Неёлова, Евгений Леонов, Станислав Любшин, Алиса Фрейндлих, Людмила Гурченко, Зиновий Гердт…

Фильм «Фокусник» Тодоровского. Двое, он и она, сидят на скамейке городского садика. А вокруг совершенно нетронутый снег. Как они подошли к этой скамейке, неведомо.

И фильм «Звонят, откройте дверь!» Саши Митты. Грустная и сердитая Лена Проклова, которая положила на алтарь своей детской любви к пионервожатому «первого пионера», который и пионером-то не был. И непостижимый Ролан Быков в этой роли.

Челябинский студенческий коллектив «Манекен» поставил трагикомический спектакль по пьесе «Две стрелы». И речь в нем шла не только о прошлом, но и о будущем (для тех лет, когда это было написано). Так, например, перед героем стоял вопрос: не убежать ли из своего рода в другой, потому что здесь ему грозила погибель. А тогда никто еще никуда не уезжал, да и мысли о том не могло возникнуть…

Николай Шейко поставил в Минском ТЮЗе «С любимыми не расставайтесь». Из веселых игр и всяческого легкомыслия так незаметно отделялись двое, между которыми происходило жалкое, жестокое, судебное… В конце все действующие лица, в том числе и прелестная золотоволосая судья, бродили в больничных халатах по коридору сумасшедшего дома.

Написал киносценарий о человеке, который жил плохо. Как я жил тогда.

Этот сценарий понравился очень хорошему режиссеру, который тогда как раз жил плохо и потому именно об этом и хотел снять фильм.

Но оказалось, что для Госкино такой фильм — о человеке, который жил плохо, — не нужен. А нужен фильм о человеке, который жил хорошо.

Чтобы переделать фильм таким образом, режиссер, который тогда снимал картину в Ялте, попросил как можно скорей вылететь к нему.

И я вылетел.

У этого человека была необыкновенно яркая фантазия. И он рассказал мне, что надо переделать в сценарии, чтобы он был о том же самом и стал даже лучше, чем прежде. Я тоже заволновался возможностью переделать сценарий так, чтобы он устроил Госкино и все-таки оставался о том же самом.

Прежде чем сесть за работу, я решил зайти в парк. Все-таки Ялта. Спустился по шоссе, пошел до Дома творчества «Актер», где я отдыхал много лет назад. До сетчатой изгороди, за которой внизу были корпуса для отдыхающих, и еще ниже — море. Некогда я провел здесь двадцать четы-ре дня весной, в мае. Некогда я прошел с чемоданом в эти ворота, спустился по витой дорожке и остановился. Белое, сладкое, душное кружилось над моей головой. Это были глицинии. Внизу что-то слабо гремело. Это было море. Я был посередине всего этого. Счастье еще не началось. Было предчувствие счастья, предвосхищение, предупреждение о том, что с этого мгновения начинается совсем иная жизнь. Та жизнь, для которой мы и рождены.

Двадцать четыре дня я взлетал и сбегал вниз по этим витым дорожкам, лежал на горячей гальке, переговариваясь с людьми, которых, казалось, не забыть до конца жизни. Двадцать четыре дня обедал за столиком у окна с людьми, которых никогда не забыть.

Пытаюсь вспомнить, кто были эти люди, — не могу. Кажется, стоит войти в эти ворота, и они вспомнятся.

Вошел — как все изменилось. Главный, царственный корпус пооблез. А за ним — что это? Сколоченный кое-как забор. Прямо под окнами первого этажа. Как же люди спускаются к морю? Я свернул по дорожке вниз, к беседке, беседки нет. Забор серый, трухлявый — фанера, дранка, просто ржавые сетки от кроватей с грязной ватой в ячейках. Колючая проволока. Заглянул в щель забора — все до самого моря разрыто. Земляные всхолмья, груды битого кирпича, и на всем — что-то тряпичное, мусорное, истлевшее. Вот калитка к округлому, затененному зеленой зарослью спуску к морю. Однажды я остановился там и сказал себе: запомни это. Камни, из которых сложена стена, эту заросль, эту минуту. Надо запомнить навсегда. И забыл.

Навстречу мне брел человек с серым мятым лицом и во всем мятом, осеннем. Я спросил его:

— Здесь сейчас живут? Кто-нибудь?

— А как же. Человек двести.

— А это, — показал я, — давно уже?

— Лет десять. Стройка века.

Шутка тоже многолетней давности.

Здесь я жил, когда молодость уже прошла! И война была давно позади! Так, значит, с тех пор и еще одна жизнь прошла? Когда я уже мог быть счастливым?.. И не стал.

Я пошел в город и в кассе аэрофлота купил билет обратно домой.

Из небытия выходят в свет пьесы, фильмы, повести «новой волны» — об одиноких, смятых жизнью людях.

Интеллигенция постепенно перестает быть прослойкой.

Неприязненное отношение к ней верхов сменяется опасливым. Без нее, оказывается, не обойтись.

Эфрос болел терзаниями этой прослойки издавна. Розовские мальчики первых его спектаклей стали больной совестью времени. Их глазами многие увидели уродливым то, к чему за долгие годы притерпелись. Эти мальчики были и цельней и сложней многих упорядоченных послушанием взрослых. Они были интеллигентны.

У Эфроса Отелло в спектакле — в очках.

— Ну и что, что черный, — говорил он, — Поль Робсон тоже негр. Ну и что же, что военный, Вершинин в «Трех сестрах» тоже военный. Но ведь интеллигент! А Отелло и военачальник к тому же. Значит, не машет шашкой, а сидит за военными картами.

Интеллигентность была для него едва ли не главным достоинством человека. В телефильме «Несколько слов в честь господина де Мольера» интеллигент — Мольер. И еще один интеллигент — тушильщик свечей, преданный слуга его — Бутон. Обе роли играл необузданный интеллигент Любимов.

И Мольеру, и Бутону невыносимо, когда бьют. Пусть не его, пусть другого. Ненавистны обоим нагло-величественные хозяева жизни.

Эфрос, человек редкого дара, был заражен свойствами души интеллигента — жаждой работы и чужеродностью людям, управляющим театральными делами. Однако они сумели вовлечь его в поспешное осуществление своих планов и подвергли тяжким испытаниям. Это, думается, в конце концов и стоило ему жизни. Впрочем, тайна дара укрыта от нас тайной человеческой натуры.

В сложностях и тупиках своего труда люди театра не раз будут возвращаться памятью к его имени.

До войны, в армии, нас водили из казармы в баню, кажется, раз в две-три недели. Там, в банном непроглядном пару, надо было торопиться, потому что очереди ожидало следующее подразделение. А в войну нас водили в баню только на переформировке, раза три-четыре в год. Все остальное время мы были одетые, точнее сказать — в форме.

И вот. Уже после демобилизации мы с женой оказались на пляжном берегу речки, где загорали знакомые люди.

И надо было раздеться. Но чувствую — это невозможно, это стыдно. Потому что долгие, долгие годы я не представлял, каким окажусь перед знакомыми людьми — неодетым, как бы без солдатской формы. Чем-то странноватым, нечеловеческим. И вот сижу на жаре одетый. Наконец — что делать — скинул с себя все и скорей по берегу прочь, пока никто не разглядел. Когда же пришлось вернуться к загорелым, аккуратно оформленным, упитанным людям, жена мне тихонько сказала: «Вот этот — (показала) — увидел тебя издали и говорит: „Какой мальчик идет, а?“» А этот тридцатилетний, иссушенный армией и войной «мальчик» и был я. Просто тогда уже входила в моду такая вот иссушенность. Бог мой, зачем обрек меня жить так долго? Не такой уже иссушен-ный, лежу на тахте — «лежанке», называю ее. И подняться с нее неохота. И плевать мне на то, какой я стал. Только вот по-прежнему по разнообразным поводам то и дело стесняюсь, все равно как будто в солдатской форме хожу.

Еще в школе мне стала представляться такая картина: покрытая снегом деревня, изба, за окном валит снег. Я учитель…

Окончив школу, я купил билет на имевшиеся в наличии семнадцать рублей, хватило до станции Уваровка. Оттуда меня направили учителем в деревню Вешки.

В школе, к сожалению, я сразу попал в конфликтную обстановку. Завуч за бутылкой водки открыл мне глаза на директора школы. Однако потом директор за чашкой чая открыл мне глаза на завуча. Как заразительна суетность, изощренная зависть, обезумевшая мелочность — это как болезнь, заразиться может любой. Ощущение единственности жизни незаразительно, как здоровье.

Я сумел остаться вне конфликта, но в одиночестве. Теперь в моем распоряжении было сельпо, где я мог купить четвертинку и соевые батончики для закуски. Странно пить одному: выпил, заку-сил, подумал в тишине о том о сем, и совершенно неизвестно, пора ли выпить еще, или пока рано. В компании это получается само собой. К тому же изнурительная усталость после шести уроков.

Зато по воскресеньям в тесной избе «метелица» — под ручку в одну сторону — притоп — и в другую сторону. И стихи Пастернака.

В войну довелось брести через деревни, вмиг постаревшие, не догоревшие до конца, убитые. А сколько их теперь, с тех еще времен, кажется, такими же и остались.

Пришлось ехать в Дом кино, в Москву, на премьеру фильма, поставленного по моему сценарию, так принято. Мне не хотелось ехать на торжество по этому поводу, который того никак не стоил. Беда в том, что я всегда тороплюсь кончить работу, и тогда уже смотрю, что получилось. Но после того как кончишь, уже неохота смотреть, что получилось. И получилось ли вообще что-нибудь. Поэтому может получиться так, что получилось совсем не то, что ты думал. Так вышло и на этот раз. Но если бы я не поехал, то обидел бы киногруппу, которая не виновата же, что у меня не получилось. Но я-то все равно понимаю, что написал плохой сценарий. И причины этого я сам уже знаю. Он получился плохой помимо моей воли. Когда я писал, я думал, что он будет хороший.

И вот теперь надо выйти на сцену перед экраном вместе со всей группой и стоять там, демонс-трируя свое мучительное лицо. Вышел, отстоял. И только одно все время думал: все забудется, все уйдет в прошлое.

А после картины, после стыда этого, группа поднялась в ресторан, он там наверху, на застолье по поводу картины. А я рестораны эти терпеть не могу. Гордые официантки, тосты и все такое. Надо было сказать тост и поблагодарить всех. Но я сижу, молчу, пусть первый тост скажет кто-нибудь другой. А после того как я охмелею, вообще все станет проще. А потом пройдет какое-то время и вообще все это забудется, уйдет в прошлое. Но режиссер постучал ножом и объявил, что я хочу сказать тост. А что говорить? Говорить-то что? Но так принято. И вот встаю и говорю нечаянно то, о чем думал все время:

— Все забудется, все уйдет в прошлое…

Но было шумно, кто-то еще праздновал что-то еще, и мне закричали:

— Громче, не слышно!

Но раз я так уже начал, то и повторяю, как попугай, уже громче:

— Все забудется, все уйдет в прошлое!

Тогда кто-то распорядился:

— Дайте микрофон, микрофон попросите!

С эстрады мне дали микрофон на шнуре. Но я не знал, что он так усиливает звук.

— Все забудется, все уйдет в прошлое!..

И больше ничего не могу добавить, такой рев получился. Да и мыслей других больше нет.

Наверное, подумали, что я пьян. А я тогда — совсем немного, просто чтобы отключиться.

Об этом трудно, об этом надо. Давно это было. Травили Зощенко.

В «Огоньке» прочитал статью о том, как его заставили каяться (в ленинградском Доме писате-лей). Английским студентам, которые спрашивали, согласен ли он со ждановским постановлением о нем и Ахматовой, он сказал: «Нет». Вот за это. После его выступления двое в зале решились зааплодировать ему, один был Меттер, другим был я. Меттер был редактором моей первой книжки, мы стояли где-то сзади у дверей. Аплодировать, в общем, было неуместно, сейчас поймете, почему.

Все же это означало бы, что зал принял и одобрил покаяние.

На сцене сидели приехавшие из Москвы на это мероприятие Кожевников и Симонов, сидели в президиуме. Симонов — вальяжно облокотясь на белую щеку. (Как любили мы его стихи на фронте, как ждали их!) Зощенко не каялся, а пытался объяснить. Долго. В войну его попросили написать что-нибудь смешное, для детей. Пусть голодные, холодные хоть повеселятся. Он написал про обезьянку, которая убежала из зоопарка. Уже после войны напечатали в журнале «Звезда». И вот Жданов написал статью, которая стала постановлением партии и правительства, где представил это произведение как злобный пасквиль на советских людей. (Как продуманно, по-иезуитски соединил «пошляка» Зощенко и утонченную «врагиню» народа Ахматову. Получалось, что между этими полюсами уже всякое писание подозрительно.)

Закончил Зощенко страшно. Крикнул в зал: «Не надо мне вашего Друзина, не надо мне вашего сочувствия, дайте мне спокойно умереть!» (Друзин был редактором журнала «Звезда»). Этого крика, этих слов не забыть. У сидевших в зале были гримасы страдания на лицах. У всех. Вот тогда Меттер и я захлопали. В тишине. На что вальяжный Симонов, грассируя, проговорил: «Ну вот, два товарища в задних рядах присоединили свои аплодисменты к аплодисментам английских буржуазных сынков».

В «Сентиментальных повестях» герои Зощенко жалки, ничтожны, бесталанны. Не способны оценить любовь к себе, не способны одарить своей бестолковой, беспомощной любовью других. Жизнь постепенно лишает их всего: веры в себя, крова, денег, к концу каждого рассказа они голы, нищи перед собой и перед другими любившими и любимыми некогда. Зощенко как бы приравни-вался, примерял себя к ним, лишенным права голоса в свою защиту. Вот тогда, в том зале его собственная мучительная жизнь прокричала о себе сама.

Только ранним солнечным утром и может это присниться. Дождь по крышам подъездов (тогда еще были навесы над подъездами). И дождь по крышам домов. По сиротливым (всю ночь под этим дождем) деревьям. И черное небо, потому что снится ночь. Но окна почему-то освещены. Там за ними живут люди, которым ты необходим. Но сейчас мы друг другу еще неизвестны. Но потом, в будущем, ты отдашь им свою жизнь и будешь умирать под этот белый шум дождя, а они выйдут из-за окон и будут тихо стоять вокруг.

Младший сын не любит, когда я выпиваю. Я стал прятать бутылку, причем в разные места. Сегодня стою посреди комнаты и вспоминаю, куда же я ее спрятал. А сын говорит: «Папа, она там». Значит, он знает! Но все равно стыдно, и прячу по-прежнему в разные места, но уже стараюсь не забыть, куда.

Если сказать встречному человеку: «Доброе утро», — то он подумает, что мы знакомы, просто он забыл, и ответит: «Доброе утро», — и улыбнется, так уж принято. А потом наступит время, когда можно уже сказать: «Добрый день». Можно тем же самым людям. И они ответят: «Добрый день», и, возможно, еще раз улыбнутся. А чуть начнет темнеть — я им: «Добрый вечер». Были такие, которые улыбались по три раза в день. А сегодня один спросил: «Батя, где тут винный магазин?» Как хорошо спросил! Как будто мы с ним давно уже свои. «Да вот, — говорю, — рядом!» Он обрадовался, что близко, улыбнулся и сказал: «Спасибо, батя».

Когда я начал становиться таким? В армии? Нет, совсем нет! Были тогдашние солдатские, родные, единственные друзья. А вот после войны… Нет, друзья появлялись и тогда еще, вспыхи-вали вдруг ярко, восхищали, ошеломляли, казалось, вот этот — навсегда, такого еще и не было! Живите у меня! Зачем в гостинице! Приезжайте с женой! А я приеду к вам!.. Обманы, пустые надежды.

Некогда были слова: «звезды», «небо», «счастье», «самоубийство». Теперь вместо них слова все простые, а тех — нет и в помине. Первая Мещанская (теперь проспект Мира) зимой была белая внизу и черная со звездами в вышине. Мерцали звезды наверху, мерцал снег на мостовой. Когда-то. До войны спектакли в театрах шли с занавесом. За ним была тайна, гнездилось неведомое. Вот сейчас оно оживет, но не сразу станет понятным, а постепенно, когда занавес начнет утомленно сдвигаться… Когда-то.

Видимо, я был запрограммирован на тот возраст. Как жить в теперешнем не знаю.

А скромность? Пресловутая эта скромность. Не зря говорят: унижение паче гордости. Я, мол, вот какой скромный. А вы, мол, вот какие гордые. Не говоря уже о том, сколько ненужных обид и неудобств она доставляет самому «скромному». Сколько очередей он выстоял понапрасну, не спросившись, необходимо ли выстоять. А иные очереди по скромности выстоял дважды. А скольким людям, неприятным и чуждым, он подчинялся просто из боязни задеть их самолюбие, оказаться в их глазах гордым. Сколько раз сопровождал их Бог знает куда и зачем, занимался их неинтересными занятиями, играл в их тоскливые игры, проводил с ними их пустынное время, поил их, веселил, развлекал их, а то и хуже, отдавал им то, что самому было важнее важного. Как торопился отдавать! Чтобы не подумали, что жалею! Но потом, потом — вот что главное — как бежал, как скрывался от них! Завидя вдали, переходил на другую сторону улицы и обращался в бегство у них на глазах, и они не понимали, в чем дело.

И все же. Все же. Все-таки. Возможно ли не быть скромным перед человеком, которого мы почему-либо вознесли в своей душе? Перед деревенской девушкой на речке мы скромны. И перед собором, костелом, мечетью, церковью мы скромны…

Давно это было, а забавно. Бригада в составе баяниста, лектора на политические темы и начинающего писателя (меня) обслуживала предприятия Мгинского района. В школе рабочей молодежи мне стали задавать вопросы о Дудинцеве и Пастернаке. (Это как раз тогда все было.) Я отвечал, как думал. На другой день меня вызвали в райком и прочитали вслух письмо учительни-цы, которая присутствовала на этой беседе. Она точно записала мои ответы, и все они были действительно по тогдашним временам никак не допустимы. А в конце письма, чтобы разоблачить меня до конца, она добавила:

«К тому же он был нетрезв».

— Что пил-то? — спросил секретарь райкома.

— Стакан красного вина и пиво.

Тут работники райкома оживились.

— Кто же это вино с пивом мешает!

— Водку нельзя с пивом мешать, а вино еще хуже.

— Вот даже коньяк можно с шампанским. А вино с пивом никогда.

И поняв, в чем заключалась моя оплошность, письмо порвали, а меня отпустили.

В отрочестве мне снилось — вот я лечу, а внизу лежат светящиеся женщины, слегка припод-няв одно колено каждая. А одна среди них Прекрасная, с большой буквы. Наши девочки в десятом классе (в десятом, подумайте! но — в тридцать шестом году) говорили нам, дуракам: «Вы думаете, у женщины главное грудь? Какая ерунда. Главное — ноги!»

Пользуясь тем, что я по временам выпиваю (не становясь, подчеркиваю, алкоголиком), жена и ее свояченица, верней, моя свояченица, то есть ее сестра, разговаривают со мной развязно, иногда тоном приказания, как, например: «Садись. Не туда — сюда. Сейчас я тебе борща налью». В ответ на что, я написал плакат и вывесил его на стенке: «Я свободный человек». Однако даже это не изменило к лучшему ситуацию. Тогда я вывесил другой плакат, в завуалированной форме, как бы цитата из Пушкина: «Он в семье своей родной казался девочкой чужой». Однако и это должным образом не повлияло. Поэтому вынужден обратиться к мнению общественности.

Стыды. Не ходил на Красную площадь с теми, семерыми, против наших танков в Чехослова-кии. Это например. А сколько лихорадочных, глупейших поступков, они же, как правило, и плохие?.. Ладно, у Соловьева: «Я стыжусь, следовательно, существую». Или: «Спокойная совесть — изобретение дьявола». Для утешения на полторы минуты. А как с этим жить, по утрам? Ведь стыды-то не выдуманные, настоящие!

Всю жизнь бегал по двум лестницам. По одной не разрешали бегать, а по другой не было хода. Но все же бегал — то по одной, то подругой, пока меня не остановили знакомые. Они спросили: «Что с вами? Почему у вас такие грустные глаза?» А я и не знал, что у меня такие глаза. Если бы знал, сразу бы сменил. Для бегания по двум лестницам нужны совсем другие глаза.

Николай Павлович Акимов после моей первой пьесы «Фабричная девчонка» говорил: «И друзья и враги одинаково жаждут, чтобы Володин шел на Голгофу». Ту пьесу обвиняли в очернительстве всей нашей жизни. Во второй пьесе «Пять вечеров» этого очернительства не было. И я понимал, что друзей разочарую. Правда, там не было и партийного начальства, из рук которого люди принимали и наказания и поощрения. Вот это обстоятельство оказалось более неприемлемым. Что и сослужило впоследствии «плохую службу для пользы дела».

Товстоногов хотел умереть, как артист Бабочкин, в машине. Говорил так. И это было ему даровано. Успел подрулить к тротуару и притормозить. С такою же подробною точностью, какою он владел на сцене. Высшие силы позаботились о нем до конца.

В Москве тем временем возросла студия «Современник». Еще на площади Маяковского.

Помнится случай, в студии тех лет. Я написал пьесу, которая почитаемому мною режиссеру не показалась интересной. Ну, не получилось. Из Москвы звонит Олег Ефремов.

— Я слышал, ты пьесу написал?

— Олег, написал, но не получилось.

— Приезжай, я почитаю.

— Зачем это, Олег! Стыда не оберусь!

— Я один почитаю, никто не узнает.

Приехал — сидит вся художественная коллегия, кажется, так называлось. Волчек, Табаков, Козаков, Евстигнеев…

— Ты же обещал, Олег, что почитаешь один!

— Ничего, они никому не скажут, тут все свои.

Он прочитал пьесу вслух. В тот же вечер состоялась первая репетиция пьесы «Назначение».

Молодые студийцы сходились на прогоны, толпились за кулисами, смотрели.

Начальственные просмотры, один за другим, плотный огонь по квадрату. Главное обвинение — «вбивается клин между народом и правительством».

Очередное многолюдное совместно с критиками судилище. Министр культуры РСФСР Попов:

— Словом, работать и работать. Теперь уж на тот сезон перенесем.

Тут я не сдержался, невольно как-то получилось, да при женщинах еще:

— А ну вас к е… й матери.

И ушел. По пути еще стало стыдно, тяжело. Больше года люди работали, а я все загубил. Звоню Олегу.

— Прости, — говорю, — ради Бога!

А он:

— Что ты, Саня! Все было прекрасно!

— А что было-то? Потом?

— Ну, сначала долго молчали. А потом Родионов (начальник Московского управления культуры) говорит: «Но, с другой стороны, вот мы посмотрели нам это не понравилось, а другой догматик посмотрит — ему другое не понравится. Приходите ко мне — без автора, без автора, только коллегия, пойдем по страничке, по страничке…»

— Да почему же он вдруг так? — спрашиваю.

— Да потому, что иначе по городу слух бы пошел, что ты их обложил, и вот они обложенные ходят.

Это была последняя разрешенная пьеса, и то одному лишь «Современнику». Потом несколько пьес, как говорится, «в стол», подальше от современности, из давних веков, несколько сценариев для кино — сейчас кое-что выползло на свет, но уже — осточертела сцена, осточертел экран, а делать-то что-то надо? Доживать?

Как скудно, какими урывками отмерено нам жизни!

Некогда Олег сказал мне:

— Если тебя посадят, я буду носить тебе передачи. Если меня посадят, ты будешь носить мне передачи.

Он — друг. Многим. Своим друзьям. Своим актерам. Если идти дальше людям.

Он — свой сумятице человеческой жизни со всеми ее и уродствами, и взлетами. В небольшом телефильме он играл графомана, который по мере сил сочиняет стихи. Ефремов так читал их, что шахтер из Донецка попросил в письме, чтобы Олег Николаевич прислал ему свои стихи, а то жена его тоже не понимает.

Юрий Любимов взорвался, ошеломил всех, вместе с четвертым курсом Щукинского училища. Это родился будущий Театр на Таганке. Необузданный, он ставил такие спектакли, что через один начальству приходилось их запрещать. К каждой новой работе театра оно собиралось с силами к изощренной борьбе.

Любимов ненавидел начальство и не скрывал этого. А начальство-то государственное. Значит, он против государства? Но он одевал свою ярость в такие праздничные фантастически-изобретательные театральные одежды, что иной раз и начальству хотелось думать — мол, это не про них, про их начальство. Но запрещать-то надо! Запрещали.

Спектакль по стихам Вознесенского «Берегите ваши лица» был задуман так, что Любимов сидел в зале за режиссерским столиком с лампой и микрофоном и как бы вел репетицию, мог остановить, заставить повторить, сделать замечание. А во время прогона чуть позади справа от него сидел корпус министерского руководства, слева — несколько друзей.

Вот молодые актеры в черных трениках — свет сзади, лиц не видно, декламируют (или поют — забыл) стих, где слова: «Запрещаем запрещать!» Любимов останавливает эту как бы репетицию, кричит:

— Надо, чтобы было понятно, что запрещаем! Кому запрещаем! Еще раз! И теперь уже и сам кричит со всеми, в микрофон, оборачиваясь то к начальству, то к нам:

— Запрещаем запрещать! Запрещаем запрещать!..

Потом меняется свет, и оказывается, что на актерах и актрисах дощечки с надписями, например: «Я люблю Кеннеди» — и так далее, обозначающие, что это, мол, там мы запрещаем запрещать. Но начальство уже привыкло к этим шуткам и накидало замечаний и указаний.

Потом (это мне говорили) Вознесенский сказал:

«У меня в ЦК комсомола есть кореш, он посмотрит, все замечания к чертям отменит».

Пришел ЦК комсомола и запретил спектакль вообще.

Репетиция «Бориса Годунова», кирпичная стена, два стула и доска.

Золотухин на репетиции был жалок перед надменной полячкой, Любимов спрашивает:

— А что бы ты сделал, если бы над тобой издевалась русская баба?

— Я бы ей съездил.

— Ну вот и давай.

И Золотухин «съездил» Демидовой. И сразу поставил ее на место. «Царевич ты!»

А не принятые критикой «Три сестры»?

Где сначала духовой маршик звучит с небес. И открывается стена зрительного зала, а за ней — Таганка, за деревьями купол церквушки, и ветерок дует в зал…

Может быть, оттого что напомнило, как на фронте, думалось: «Поставили бы на Первую Мещанскую, дали посмотреть в одну сторону, потом в другую — а там пусть и прихлопнут…» Слезы к горлу. Проговорил: «Вот и весь спектакль…» Какая-то женщина, сидевшая рядом, встревожилась: «Уже все?»

А сестры, говоря о прекрасной будущей жизни, смотрят со сцены на нас, какие мы теперь, будущие? И Федотик фотографирует нас, будущих. И все под маршик маршируют в будущее. За красными флажками, в загоне. А предваряя дуэль, Соленый направляет на Тузенбаха палец:

— Бац!

И Тузенбах корчится в предсмертной конвульсии.

В журнале «Театр» критик проиронизировал: «Репетируют смерть».

А на фронте случалось подумать: «Если случится, — то как — сразу или с мучением?»

Да, забыл. Происходит это все как бы в казарме — койки под байковыми одеялами, умывальники-гвоздики… Полк на постое в городке.

Казарма вспомнилась — довоенная, нескончаемая, бессрочная.

Вдруг постарел. Это случилось позавчера. Но я даже сразу и не заметил. А сегодня вижу — да.

Неловко в таком виде быть среди людей. Если можно, не приходите без предупреждения. Чтобы я успел сделать вид человека, который еще. И хорошо бы больше не работать. Пришлось бы работать, делая вид. Давно, по правде сказать, это началось уже. В войну еще.

Умер Яша, святой человек. Легко умер, ночью. Моложе меня.

Умер Камил Икрамов. Но — сделав главное в своей жизни, опубликовав повесть об отце, секретаре ЦК Узбекистана, погибшем в лагерях. (Да он и сам, Камил, сначала сидел на коленях у Сталина, потом — тоже в лагерях.)

Умер любимый народом, блистательный, закомплексованный Андрюша Миронов.

Умер Даль.

Умер Высоцкий!

Сколько их уже, прекрасных, моложе меня…

«Что это у тебя пьесы какие-то сиротские?» Смотрю — правда, эти — из детдома, та — тоже, у тех неладно с родителями*. Отсюда у многих потянулась на всю жизнь не уверенность в себе и какая-то прорывающаяся неврастения.

* А у меня, так случилось — и родителей не было.

Непонимание ничего про это, почти у всех тогда мальчишек. В госпитале медсестра спраши-вала: «Так сладкого и не знал?» Многих могли так спросить. А после войны жизнь, как теперь говорят, «за чертой бедности», без прописки в получердаках и полуподвалах и борьба с космопо-литизмом… Вот откуда и стыды за все, что сделано наспех, от усталости, каждый поступок — в ту секунду, когда еще и не подумалось: не надо, зачем! И каждое утро теперь воспоминания об этих стыдах, кругами, от одного к другому.

— Алеша, ты видел, какой я вчера был?

Младший мой, с запинкой:

— Да…

— Ты никогда не будешь такой?

— Не знаю.

— Почему?

— Позовут в компанию, неудобно отказаться…

Бросаю. С завтрашнего дня. С сегодняшнего. На всем сказывается. Торможение какое-то.

Маленькие мысли, оставьте меня!.. Да что это такое, сгиньте, брысь! Я и не думаю о вас! Я думаю о той женщине, что переходит дорогу. Как хорошо, что такие переходят дорогу!.. Что, опять? Да я с ума сошел! Да я и не думаю об этом! Я думаю о море весной, о грохочущем, светло-зеленом… Сгиньте, брысь!

Каждый человек соответствует городу, населению определенного размера. Во время войны, когда мы занимали небольшой городок — Тирасполь, Андреаполь (какое греческое название!), Великие Луки, — перед нами открывалась мощенная белым булыжником мостовая и заборы, над которыми нависала сирень, и окна белых одноэтажных и двухэтажных домиков, за которыми скрывались девушки в белом, которые, наверно, умеют играть на пианино и читают Хемингуэя…

Она все время искала просто хорошего человека, с которым можно поделиться мыслями или провести время. Но все так привыкли казаться хорошими людьми и принимать за это плату, что она платила и платила…

Англия, Америка, Франция, Канада, ФРГ, Япония, помогите нам!

1968

Провожанья, прощанья, прощенья,
сборы, споры в квартирах пустых.
Кому в путь, кому — снова под дых,
а кому ожидание виз,
не имеют еще разрешенья…
— Вы когда?
— Мы в четверг.
— Нам отказ.
Срок истек. Подадим еще раз.
Чей-то родственник щелкал и щелкал
объектива внимательной щелкой.
Фото тем, кто уже собрались,
у кого ожидание виз…
Кто друзья? Кто сестра? Кто стукач?
Эта плачет. Плачь, милая, плачь.
А оттуда неясные вести.
Эти едут, те ждут, те на месте…

Сын мой был в долгосрочном отказе, я знал.

Но тогда кто кого — я его провожал.

Как вдруг.

Я увидел молодую женщину. Она не плакала. Она была красива, красива, красива! Я спросил ее:

— Вы уезжаете?

Эта женщина не уезжала. Я не знаю кого провожала.

И я крикнул человеку с фотоаппаратом:

— Сфотографируйте эту женщину! И увеличьте ее портрет! И повесьте на стену дома! С надписью! «Эта женщина не уезжает!»

А недавно я узнал, что она живет в Париже.

1999

Комик Макс Линдер покончил жизнь самоубийством из-за того, что Чаплин его превзошел. Достоевский карикатурно изображал собратьев по перу Тургенева и Гоголя. Булгаков в «Театральном романе» вывел в образе завистливого писателя популярного в те времена Бориса Пильняка. Каждый выбирает себе предмет для соперничества и терзаний.

Когда Марлен Дитрих, звезду мирового экрана, спросили:

— Как вам удается не стареть?

Она ответила:

— Я хорошо сплю и никому не завидую.

Бог, или что-то высшее, сначала дает тебе понять, в чем твой главный грех. А следствие его все остальное. Потом дает мучение за эти грехи. А потом — некоторым! — как бы очищение, покой. А так-то грехи есть у всех, с первого грехопадения человека.

Наш преподаватель С. был тощ, удлинен, лицо-профиль, лицо-ножик. Непонятно, где размещался его непостижимый для нас ум, его загадочная эрудиция. Он вел в Институте кинематографии сценарное мастерство. Мы по очереди садились к его столику и излагали свои сумбурные, расплывчатые замыслы. Он слушал, обратив к нам серьезное узкое лицо. Светлые глаза с навесами напоминали изображения французских просветителей. И тут же предлагал парадоксальный сюжет, безупречно прояснявший наше невнятное. Это напоминало американскую картину «Анна Каренина», где в автомат бросали монетку, внутри что-то щелкало, и выскакивала свечка.

Однажды, увидев его на улице, я бросился от него бежать. Как в стихах Пастернака: «Голоса приближаются. Скрябин. О, куда мне бежать от шагов моего божества!»

Мы знали, что у него множество патентов на технические изобретения. Мы знали, что у него гигантская картотека анекдотов. Мы знали, что он гомерически остроумен. Мы не знали, что раньше он был референтом Жданова и заведующим отделом кино у Сталина. Однажды, дожидаясь в его приемной, он достал из кармана зажигалку, чтобы прикурить. И сразу же боковым зрением увидел летящую на него фигуру с гирькой на ремешке. Он успел отклониться, и телохранитель вождя сказал ему: «Счастлив твой Бог». Узнали об этом потом, когда он начал пить. Запрется от семьи и пьет.

Годы прошли. И вдруг во мне слабо проклюнулось это его умение, это его щелканье. И когда ко мне кто-либо обращается за советом, иной раз вдруг возникает нечто похожее, — щелчок. И выскакивает свечка… Себе не могу помочь. Другим — иногда получается.

А немцы так близко, что мины только взвизгнут — сразу же разрываются. Бежали в атаку. А за мной бежали два нацмена. Как вдруг один изо всей силы стукнул меня сапогом в бок. Я свалился в черную минную воронку. А они оба на меня. А я под ними не могу пошевелиться, да что там, дышать не могу. Наверно, здорово ударил сапогом. Я — матом на них, — думаю, они решили отлежаться в воронке, пока атака кончится. А потом, когда меня вытащили из-под них, оказалось, сапогом меня никто не стукнул, просто это осколок попал в бок и увяз в легком. А они оба убиты.

Некогда Дождь — как в стихах Пастернака — это было Прекрасное. Теперь дождь — это надо шапку надеть. Впрочем, все, что у Пастернака, было Прекрасным.

В кашне, ладонью заслонясь,
Сквозь фортку крикну детворе:
Какое, милые, у нас
Тысячелетие на дворе?

Я тогда считал, что кашне — это не шарфик, а какая-то странная кашня, в смысле — каша, в которой сидит Пастернак, одинокий, как зверек в норе, в перловой каше, из которой и выглядывает в форточку.

Что-то изменилось. Были внутри круга и критиковали окружающую окружность. И злились на ее неровности, и старались их выровнять… Что-то изменилось. Стоим снаружи, каждый — поодаль, друг друга почти не видно, и круг этот вовсе и не круг, а черт знает что.

Ода кофейному ликеру

Кофейный ликер я однажды попробовал на дне рождения товарища. В десятом классе. Он поразил меня соединением душистого, поэтического, женского, прекрасного.

Потом началась такая сложная жизнь, что и не распутать. Время от времени я заходил в магазин за углом и брал домой бутылку водки или вина и всегда почему-то замечал: сверху на полке стояли пирамидкой бутылки кофейного ликера, темно-коричневые, с золотым названием наискосок. Но мне и в голову не приходило взять его. Все мои друзья и вообще все знали, что ликер — это пошлое, глицерин, отрава.

Но недавно я зашел в магазин, чтобы взять с собой чего-нибудь достойного моих знакомых, к которым я был приглашен в гости. Но оказалось, что ничего достойного моих знакомых в магази-не не было. Были только бутылки кофейного ликера. Тогда я подумал: зачем я пойду к этим знакомым, где надо улыбаться в ответ на улыбки, а улыбаюсь я с трудом. И я решил не идти в гости, а взять бутылку кофейного ликера и вернуться домой. Стал пить мой кофейный ликер, и все запутанное начало распутываться, и стало вспоминаться хорошее. И жить становилось легче, несмотря на все плохое, что было в прошлом, и все тяжкое, что было в войну, и все запутанное, что сейчас.

Через несколько дней я снова зашел в магазин. И сразу увидел — на верхней полке не было коричневых бутылок с золотой надписью наискосок. Я пошел в другой магазин. Но там продавщица сказала, что она не помнит, когда кофейный ликер и был. Ни в одном магазине не было кофейного ликера. И никто не знал, будет ли он когда-нибудь.

А впрочем, пить осталось так недолго…

В школе, когда я учился, было принято время от времени собирать деньги на неимущих. И вот вдруг узнаю, что собирают деньги на ботинки неимущему мне. Тогда как семья, в которой я жил на правах родственника, была вполне обеспеченная. И было стыдно. Как будто собирают по недоразумению. Правда, ботинки были нужны.

Из-за унизительного положения в доме, я разнуздывался в школе. Директор однажды пригла-сил отца моего товарища, спросил — как ему кажется, нормален ли я психически. Позже, в армии уже, до войны, приехавшую ко мне в воскресенье девушку (в Подольске еще, под Москвой) политрук спросил то же самое: как ей кажется, нормален ли я психически.

Но уже тогда жизнь изготовилась — занесла надо мной лапу. Об этом не надо. Только строчку Арсения Тарковского:

Жизнь моя, что я сделал с тобой!

Национальность, пятый пункт?

Когда наши танки вошли в Прагу, я был чех. Когда пролилась кровь в Вильнюсе, я был литовец. А кто я по любви к Достоевскому, Толстому, Чехову, Пастернаку, к городам, белым, с булыжными мостовыми…

В казарменной столовой, до войны еще, работала девушка неземной красоты. Я думал: за кого такая может выйти замуж? За генерала? После войны попал в Подольск, где была тогда наша казарма. Решил сходить, посмотреть на нее, постылую. Вижу: из проходной с тяжелой кошелкой выходит — кажется, она! Но опухлая, совсем пожилая, уставшая уже навсегда. Решился, спросил глупое, а что умное придумаешь. Что-то вроде: «Как жизнь?» А она ответила деловито, грустно: «Жить надо…»

Когда начнутся мысли о том, что пора бы уже, — вспоминается это: жить надо…

В школе я знал, что Фрейд — это что-то неприличное. Потом оказалось, что Фрейд — это человек и даже как бы философ. Не вполне нормальный, что ли? Такая философия, по слухам, что несуразность просто бросается в глаза. Это я знал, когда его у нас даже не печатали. А теперь вышла его книга «Психология бессознательного». Раньше бы почитать ее лет на сорок!..

Рюккерт: «До чего нельзя долететь, до того надо дойти, хромая».

Еще в школьные годы я увидел два спектакля Мейерхольда. Оба очень мне не понравились. «Лес» Островского был нарочитым и претенциозным в сравнении со спектаклями Малого театра по тому же Островскому. Там спектакли исторгали слезы, а здесь — зачем-то качели, зеленые парики… А «Дама с камелиями» — холодный, пустынный, вообще непонятно ради чего. Читал некоторые выступления Мейерхольда в печати. Это были речи азартного, нетерпимого к инакомыслящим коммуниста. А молодые революционные массы и в то же время изощренные театралы были одержимо преданы ему.

Понял я это неинтересное и чуждое много лет спустя в работах другого режиссера — Юрия Любимова. Спектакль «Борис Годунов» по пьесе завершается словами: народ безмолвствует. В Театре на Таганке фольклорный ансамбль Покровского поет безмолвие. Это — сегодняшнее мейерхольдовское поднимает нас над тяжким, искаженным, проникающим в наши дома, в наши души.

Осташков, Великие Луки, Кострома, Минск, Прибалтика — родные места. Вот Франция (Эйфелева башня), Италия (неореализм), Норвегия (Кнут Гамсун), Испания (Дон-Кихот), Япония («Я вовсе не болен и спать мне не хочется тоже»), Зурбаган (А. Грин) — в вас побывать не довелось.

Ответственность перед народом. Ответственность перед прогрессивной интеллигенцией. Скольких погубила эта чрезмерная ответственность. Театр Шекспира «Глобус» работал, по нашим понятиям, безответственно. Срепетировал спектакль за две недели, актеров забросали гнилыми яблоками. Они расстроились, выпили. Стали репетировать другой спектакль, опять же за две недели. «Гамлет».

Году, примерно, в пятьдесят шестом мы получили наконец комнату, полуподвальную, семиметровую на троих. Окно выходило в темную подворотню.

Как-то мне позвонили из Союза писателей.

— Из Москвы приехал Назым Хикмет, хочет вас посетить. К вам высоко подниматься? У него больное сердце.

— Ко мне, — говорю, — спускаться.

Это был легендарный турецкий поэт-коммунист, бежавший из тюрьмы на лодке в Советский Союз.

Высокий, рыжий, красивый, войдя в комнату, он сказал:

— У меня в Турции камера была больше.

Когда мне удается выпить, то вернувшись домой, я разговариваю с женой грустно, серьезно, обратясь в сторону. Но жена откуда-то знает. Тогда я стал разговаривать, не дыша. Но она откуда-то все равно знает. Что делать?

Когда, в начальные годы, я слушал в Парке культуры и отдыха армейский духовой оркестр, исполнявший увертюру к «Тангейзеру» или «Итальянское каприччио», мне представлялось, что я взбираюсь на что-то неприступное, бьюсь с чем-то неясным. Теперь, слушая по радио необыкно-венный симфонический оркестр под управлением необыкновенного дирижера, — я представляю руки на клавишах, или смычки скрипок, или блеск труб — никуда не взбираюсь, ничто мне не противостоит. Только всего лишь…

Да ведь глупо мучиться уже! Как будто сто лет жить осталось!

Как будто сто лет жить осталось!

Это теперь заклинание такое. Иногда помогает.

Старший мой сын Володя перед отъездом в Америку так и не видел своего младшего сводного брата Алешу. Тот жил у своей мамы, которая умерла молодой. И вот, недавно, приезжает из Стэнфордского университета Володя (на какой-то научный симпозиум) и с ним жена Лена. И вот, эта жена Лена проводит с Алешей целые дни на кухне, я уж советую ей хотя бы походить по родному городу — она ни за что, — говорит, что ей с Алешей интересно. Володя же в свободное время начал заниматься с ним чем-то научным. Теперь Алеша с утра стоит у окна, ожидая его возвращения с симпозиума. Я сказал об этом Володе, он говорит: «Ого, это ответственно, надо подучиться». А потом я понял: они полюбили Алешу, им представлялся он как бы довольно взрослым сыном. И Алеша полюбил их. И они стали уговаривать нас, чтобы мы отпустили Алешу жить в Калифорнию, там он будет учиться и так далее. И мы решили, как многие сейчас решают, — главное, детей куда-то отправить. И вот он скоро должен поехать.

Когда Алешина мама умерла, ему было пять лет. Только через полгода я решился сказать ему об этом.

— Алеша, тебя не удивляет, что мы давно не видим маму?

Не помню, что он ответил, но оказалось, что давно уже догадался. Спросил:

— Мама была красивая?

— Да, — говорю.

— А ты не можешь жениться на молодой и красивой, чтобы она мне тоже понравилась?

Я обещал.

Почему думают, что смерть — это страшно? Потому что больше не будет радостей жизни, ее удовольствий? Нет, смерть страшна не этим, а наступающим безразличием к радостям жизни и наступающим интересом к ее болям, ее лишениям и разочарованиям. Разумным, правильным разочарованиям во всем… Так смерть отнимает дни у жизни. Как будто ей мало — долгая жадная смерть отнимает у маленькой щедрой жизни.

Может ли разучившийся работать народ заново полюбить свой труд? Не знаю.

Чего потребуют от жизни разуверившиеся во всем молодые? Не знаю.

Олигархи, на которых вся надежда, — да ведь и они изуродованы временем, сколько среди них «чистых»? Не знаю.

Может ли возродиться сила, способная снова взять власть в свои стальные руки? Не знаю.

А не знаешь — и молчи.

Воспоминание. Год точно не помню, было это при Хрущеве, когда сажали за связь с иностран-цами. Арестовали писателя Кирилла Косцинского. Меня вызвали в Большой дом свидетелем. Следователи в военном разговаривали со мной дружелюбно, давая понять, что они теперь не такие, как были раньше. Расспрашивали про разговор, который произошел в небольшой компании у Косцинского за столом, однако при американце. Я говорю, что ничего не помню. Тогда мне дают прочитать показания одного человека, который там присутствовал. И — слово в слово! Вот, думаю, память! Но я твержу, что выпил здорово и ничего не помню. В показаниях значилось, что моя жена, выйдя на балкон, обратилась к Косцинскому: «Кирюша, посмотри в окошечко, не кончилась ли советская власть?» Это цитата из пьесы Эрдмана «Мандат». Но дело в том, что у Кирилла балкона не было. Это кто-то приписал ремарку для большей достоверности, как делают плохие драматурги.

Потом выяснилось, что подслушивающее устройство было в люстре над обеденным столом.

На суде я отвечал: «Не было. Не помню. Не помню. Не было». Судья не сдержался: «Как же вы работаете, если ничего не помните!» А я говорю, причем грустную чистую правду: «Мне очень трудно работать». На что тот рявкнул: «Пить меньше надо!»

Прежде получалось, что все живут, как и я. Послевоенное снимание углов.

И я не пил! Совсем! Даже в главные революционные праздники. Нет денег на это!.. И вдруг. На Новый год. Жена принесла мне четвертинку! Это ошеломило меня. Чуть не до слез.

Жалко телефон. С самого утра звонит и звонит в соседней квартире. Подолгу звонит. Только кончит — сразу начинает. А в квартире никого нет. И не будет, это уже ясно. А телефон не может понять. То ли не может, то ли не хочет, то ли ему так необходимо, что он все звонит и звонит. Только перестанет — сразу начинает снова. Как будто у него жизнь от этого зависит. И чем ему помочь — неизвестно. Когда хозяева вернутся, передать? А кто звонил-то? Да им и не объяснить, как звонил! И я-то, собственно, тоже уезжаю, так им не скажет никто. Да, а если мне будут звонить? А, ничего, позвонят — перестанут. Так мне звонить никто не будет. Некому.

Пастернак: «Для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок единственная родная стихия… Построения миров, переходные периоды — это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего не умеют. А знаете, откуда эта суета вечных приготовлений? От отсутствия определенных способностей, от неодаренности. Человек рождается жить, а не готовиться к жизни. И сама жизнь, явление жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны!..»

Еще Пастернак: «Я с детства питал робкое благоговение перед женщиной, я на всю жизнь остался надломленным и ошеломленным ее красотой, ее местом в жизни, жалостью к ней и страхом перед ней. Я реалист, до тонкости знающий землю, не потому что я по-донжуански и много развлекался с женщиною на земле, но потому что с детства убирал с земли камушки из-под ног на ее дороге».

Нынешняя молодежь умнее ли нас, когда мы были молодыми? Да.

Будет ли она счастливей нас? Не думаю.

Захожу на почту. И вдруг. За окошком сидит немолодая, подчеркиваю, женщина редкостной красоты и обаяния. Я бы описал, если бы на это не понадобилось много слов и эпитетов. И, кажется, с чувством юмора. Почему такое впечатление — тоже трудно объяснить и надо много слов. Я решил написать ей справку. И напечатал на машинке:

Справка дана………………………..

(проставить фамилию, инициалы)

в том, что она очень красивая и обаятельная женщина, и, кажется, с чувством юмора.

Союз Кинематографистов

Союз Писателей

Союз Театральных Деятелей

Вручил ей справку, она засмеялась и сказала, что пошлет в Управление почт.

Наверное, после долгой армии и войны до сих пор многие, многие женщины кажутся красивыми.

Думаю, что Бог навсегда оставил Марию такой, какою она была, когда родила Иисуса. Не потому ли художники и изображали ее как идеал красоты своего века.

Летят с накатанной снежной горки — маленькие, еще меньше, совсем крохотные — разноцве-тные, на санках, на попках, на животе… Ничего не понимают про нас, взрослых, про перестройку и так далее. А мы мало что понимаем про них — маленьких, еще меньше, совсем крохотных, они для нас инопланетяне.

Все глупое, что было некогда сделано, — пустяки, казалось, потом идут с тобой за руку всю жизнь, убивают, не убивая до конца.

Как часто наши пороки проистекают просто от недостатка ума.

И знаешь, что — плохие мысли, а все равно думаешь их.

В армии скучается по любимым. В тюрьме скучается по любимым. Как смертно скучается, тоскуется в унижении, в стыде, в беде по любимым.

Чтобы я не ходил в разливочную, жена стала выдавать мне норму дома. Но наливает она всегда в нижнюю часть рюмки, которая узкая, а не в верхнюю, где рюмка как раз расширяется.

Время от времени, вспомнив что-либо, я говорю себе горько, случается, на улице: «Не было этого! Не было этого!»

А это было.

Или: «Забыто!»

А это не забывается.

В начале тридцатых годов в институты не принимали детей интеллигентов. Мой старший двоюродный брат пять раз сдавал экзамены в какой-то химический институт, но его проваливали. Благодаря росту и общему облику его взял в свою студию замечательный режиссер Алексей Дикий.

В войну он стал руководителем театра Черноморского флота. В книге Константина Симонова «Разные дни войны» есть упоминание о нем. «Вместе с ребятами из флотского театра мы пошли купаться. Художественный руководитель театра Лифшиц — большой, красивый, еще молодой парень, сидя на берегу, развивал мне свои идеи о синтетическом театре, с которыми он носился уже много лет. А идея заключалась в том, что публика должна активно участвовать в зрелище, действовать вместе с актерами и что вообще все это должно быть своего рода тонкой, умно подготовленной народной игрой…» Далее Симонов пишет, что, наткнувшись в дневнике на эту запись, он попробовал разыскать в морском архиве какие-либо сведения о нем. Оказалось, что в сорок третьем году брат погиб на десантном катере.

После войны один из актеров его театра вспоминал, что брат говорил: «Настоящий художник должен испытать страх смерти».

Смерть он испытал. Страх смерти? Не знаю. Стал бы он настоящим художником? Не знаю.

Мне надо было идти по делу. А на улице был ливень. Свояченица сказала: «Пусть возьмет зонт». Ажена сказала: «Не надо, он его потеряет».

Приснился сон. Он (это я) был безалаберный, опустившийся. Его лицо было покрыто волоса-ми. Они стояли в толпе рядом. Она накрепко привязала его волосы к своим. Он почувствовал это лишь тогда, когда они тронулись. Они катились на чем-то с горы, было весело. К вечеру она подарила ему ботинки, потому что он был бос. Она не знала, что когда-то у него было много друзей и много ботинок. Он и сам не заметил, как оказался бос. Но объяснить ей это уже не было времени. Ей пора было уходить (навсегда). Он вел ее среди многоэтажных кирпичных корпусов, заводских и жилых. Остатки грязного снега были освещены заревами заводских печей и очагов. Они так и назывались во сне — очаги. На мостовой валялся железный лом. Визжали женщины, горели огнями окна домов — это было одно общее пламя, которое сквозило отовсюду. Она была рада, что он теперь в ботинках. Но она торопилась домой и не понимала, зачем он здесь ее водит. А он прижимал ее руку к груди и знал, что ее здесь уже нет…

Хотел сказать о еще неявной тогда перегородке между «народом» и интеллигенцией. Написал сценарий о девушке, воспитанной в детском доме. Поставить фильм по этому сценарию решил один из первых мастеров тогдашнего кино — Сергей Аполлинарьевич Герасимов. Он создал свою кинематографическую школу, воспитал многих известных актеров и режиссеров. Но непоколеби-мо приверженный тогдашним официальным установкам, он шел даже еще дальше. В одной из статей писал о том, что детей следует воспитывать не родителям, а государству. В то же время часами мог читать на память Гоголя, Тютчева, поэтов Серебряного века. Помнится, выступая с официальным докладом на съезде кинематографистов, он перешел вдруг на поэму Пастернака:

Приедается все, лишь тебе не дано примелькаться.

Дни проходят, и годы проходят, и тысячи, тысячи лет.

В белой рьяности волн, прячась в белую пряность акаций,

может, ты-то их, море, и сводишь и сводишь на нет.

Молодые деятели кино посмеивались: слегка сбрендил старик.

Первыми своими картинами Герасимов сдвинул наш кинематограф с тогдашней полосы замерзания. Его наивная одержимость в области политики была кстати начальству, и, пользуясь своим авторитетом, Герасимов публично вступался за гонимых — Киру Муратову, Эфроса, Любимова.

Твердость его убеждений вызывала у одних иронию, у других активную неприязнь. Но в том-то и дело, что он был искренен. Думаю, что и сейчас не отрекся бы от Сталина.

К сценарию претензий у него не было. Лишь два пожелания: первое чтобы один из героев картины был не рядовым интеллигентом, а серьезным ученым. Он объяснял это невинным желанием снять в фильме свою квартиру.

А второе пожелание — чтобы девушка ехала к своей, как она предполагала, матери не из Ленинграда в Томск, а из Свердловска в Москву. Потому что Сергей Аполлинарьевич в детстве жил в Свердловске и любит его. А сейчас живет в Москве. Ну и что, думаю, я-то пишу общечеловеческое, какая разница, откуда и куда она едет.

И вот картина снимается, и я вижу на экране один из эпизодов. Пораженный, спрашиваю Смоктуновского:

— Что это вы хихикаете как-то по-нэпмановски, и вообще играете человека неприятного?

— А мне Сергей Аполлинарьевич так сказал.

Я — с тем же вопросом к Герасимову.

— Сашечка, — отвечает, — давайте сверим концепции. Из таких вот и вырастают Сахаровы и Солженицыны!

— Не из таких, — подумал я.

И тут понял смысл двух его пожеланий. Железная девочка, воспитанная государством, приез-жает из рабочего Свердловска в загнивающую Москву. И этого крупного ученого с его смешными интеллигентскими терзаниями учит жить. Комсомолка-максималистка, она разметала многое, все, что, по ее мнению, не отвечает нормам жизни советских людей.

Когда картина была закончена, на художественном совете Сергей Аполлинарьевич в своем выступлении сказал:

— Вот, считается, что у нас нет классов. Классы есть. Рабочий класс и интеллигенция. Люди, которые всем недовольны. И если бы нас с Александром Моисеевичем спросили, за кого вы, за рабочий класс или за интеллигенцию, тут он взглянул на меня и миролюбиво закончил, — мы бы сказали: «и за тех и за других».

Парадоксы…

Кинорежиссеры любили приглашать Евстигнеева на эпизодические роли ученых. Это было странно и, честно говоря, даже смешновато. За знаменитую лысину, что ли? По жизненному, так сказать, амплуа он был простонароден. И в речи на актерском собрании «Современника», и в застолье застенчив и немногословен. Так, бормотнет что-либо своим знаменитым металлическим баском и замолкнет.

Благодаря этой его непритязательной простоте с ним было легко и просто каждому, в общении он был не умнее никого, особенно интеллигентных людей, которые говорили с причастными оборотами.

С ним было хорошо и естественно выпить. Приходил после съемок в Ленинграде, и мы садились за свои рюмашки, не вдаваясь в подробности искусства и политики. И все, между делом, становилось ясным, и про политику, и про искусство, и про жизнь вообще. Потом он ложился на тахту и мгновенно засыпал. Но просыпался вовремя, так, чтобы можно было поспеть к поезду. (Так же на съемках: явившись, он ложился на какую-нибудь скамью, задремывал и мгновенно просыпался для своего эпизода.)

Пожалуй, ничуть не менее, чем актерская работа, ему были необходимы друзья. В Москве была компания… Сколько в ней было проведено прекрасных ночей!

Перед ним, таким простым, который не умней никого, таксисты останавливали машины, швейцары распахивали двери. Его, такого простого, любили приглашать в гости. Попали мы как-то к случайным знакомым, поклонникам его труднообъяснимого дара. Едва вошли — увенчанный своей причудливой славой, артист немного увял. Он понял, что люди ждут от него чего-то необыкновенного, пусть и наивного, чтобы было потом о чем рассказывать. После короткой паузы с разных концов стола его стали обстреливать вопросами и, как в телепередаче «Что? Где? Когда?», ждать стремительного ответа. Но он, избегая разговора, склонил свою любимую народом голову над салатом. Тут же интеллигентные люди простили ему эту неразговорчивость за просто-ту гениального самородка. И повели огонь телевопросов на меня (о нем, конечно). Но и я не мастер в жанре блицинтервью. Выручил меня он. Не поднимая головы от маленького плацдарма в центре стола, начал подкладывать мне на тарелку салат, подливать в рюмку и, побрякивая баском, посоветовал:

— Прикроемся мужественной простотой.

От неловкости я не различал лиц за столом.

Он же:

— Погляди, на том углу стола в синей кофточке сидит. Ну, головастая, все сечет!

А это — он все сек.

Дело в том, что, не стараясь быть остроумцем, он был наблюдателен и умен поразительно, но иначе, чем другие. Рассказывал мне как-то о спекулянтах, которых повидал в Одессе. Так точно, блистательно запечатлел типы тамошней мафиозной иерархии! Кто из них как относился к вышестоящим и к нижестоящим, и повадки каждого, и хитроумие каждого, у одного обаятельное, у другого наглое…

Нет, Евстигнееву по праву давали в фильмах роли ученых. Проницательных, ироничных интеллектуалов.

Олег Ефремов однажды показывал (он любил показывать) актерам, что надо сыграть в сцене. Репетировали «Чайку». И актеры, примеряя его показ к себе, постепенно выполняли все, вернее то, что требовалось.

Ефремов дал такой совет и Евстигнееву.

Но тот спросил:

— А может быть, так?

И показал вариант.

— Или так?

И — иначе.

— А если так?..

Не помнится, сколько было предложений, каждое из них казалось самым убедительным. Кажется, пять или шесть.

В спектакле «Голый король» он, слегка обвитый парадной королевской лентой по голому телу, стоял лицом к зрительному залу, долго, молча, минуту за минутой и нерешительно, стараясь сделать это как бы незаметно для зрителей, пробовал пальчиками почувствовать хотя бы складочку несуществующей одежды.

Он был актер с головы до пят.

Он был человек пронзительного ума.

Он умел любить друзей.

Он со снисходительным презрением относился к уродствам нашей жизни.

Он — был.

Понял слово смирение. Давно уже понял. Но то и дело забывается.

Как живут, как вспоминают свое прошлое хоккеисты, которые перестали играть, певцы, которые перестали петь, писатели, которые перестали писать? Не может быть, чтобы все они пребывали в психологической яме. Некоторые, наверное, до конца дней своих благодарны жизни, единственной.

Митинг на Дворцовой площади 8 апреля 1990 года. Тема — отказ от применения военной силы для решения гражданских и политических конфликтов к годовщине трагедии в Тбилиси и современному положению в Литве.

Плакаты на митинге:

«Руки прочь от Литвы!» (таких много).

«Отпустим Литву без контрибуций!»

«Воры в Кремле, танки в Литве?»

«Петербуржцы! Не дадим захлопнуть литовскую форточку в Европу!»

«Прощай, империя!»

«Главное — выдержать испытание демократией!»

«Горбачев! Снова — тотальная ложь?»

«Отменить Ленинские субботники, как использование бесплатного труда!»

«Свободу братской Литве!»

3. Гердту

Правда почему-то потом торжествует.

Почему-то торжествует.

Почему-то потом.

Почему-то торжествует правда.

Правда, потом.

Людям она почему-то нужна.

Хотя бы потом.

Почему-то потом.

Но почему-то обязательно.

Евреи считали себя Богоизбранным народом. Судьба рассеяла их по странам мира.

Японцы были воинственны. Для самурая честь — выше жизни. Судьба обрушила на них атомную бомбу — Япония стала миролюбивым народом.

Россия долго была империей. Покоряла себе, правила другими народами. Теперь зовем опытных американцев: «Помогите нам…»

«Превращать минусы в плюсы». (Из телефонного разговора.)

О Хармсе долго молчали. Вспомнили уже Булгакова, Платонова, Бабеля, Олешу. Но вот маленький театр «Эрмитаж» прокричал и о нем. И это услышали. Это была одна из запоздалых побед справедливости.

…Три персонажа: Влюбленный, Девушка и Бестолковый дядя. Было бы довольно для смешного водевиля. А у Хармса они все трое еще и проглотили каким-то образом каждый по молотку. И в продолжение действия пытаются освободиться от них. Это как бы освобождение от наших собственных внутренних терзаний и комплексов.

…Актриса Полищук, так не подходящая своим ростом ко всем своим миниатюрным возлюб-ленным… А кто в жизни подходит другому полностью? Никто никому. А она и не замечает мелкости своих «предметов». Это такое трогательное, сегодняшнее. Никто никого по мерке для нас не создает. А как с тем, с тою, кто, казалось бы, не подходит нам?..

Поступки, совершенные в течение жизни:

Глупые и плохие.

Глупые, но не по моей воле — по моему безволию.

Глупые и нелепые, на беду только себе, и — на всю жизнь.

Я снова в гостях у детей. Пишу это в городе Остине. Это столица Техаса, но по американским масштабам — провинция. Правда, со столичными зданиями в центре и гигантским университетом, где работают мои дети.

По ночам луна здесь повернута в другую сторону, нежели у нас. На автомобильные трассы осторожно выходят олени. Город на холмах и в окружении холмов. Дороги то покаты, то круты, — округло вниз, спирально вверх. Двухэтажные особняки расположены ярусами, и каждый не похож на другой, и каждым можно любоваться подолгу.

В этой столице Техаса чувствуется провинциальное величие.

А дети — это:

Старшему сыну Володе уже сорок пять лет! Хотя обликом он забавно молод. Я никогда не видел персов. Но когда он, веселый иронист, становится серьезен, на память почему-то приходит что-то некогда читанное поэтическое, персидское.

Младший сын — Алеша. Володе он сводный брат.

Вот он сидит, спиной ко мне, за компьютером. Золотистая в солнечном свете голова. Первый курс университета. Математика, программирование. (Это — от Володи.) Я его не видел уже два года, с тех пор, как Лена и Володя уговорили отпустить его к ним, в Америку. Здесь я узнал его заново.В ленинградской школе он был неустойчивосредним. Здесь входит в почетный список декана.

На свои расходы зарабатывает сам официантом одновременно с занятиями в университете.

Хорошо ли за два года Алеша овладел английским языком — не знаю. Кажется, хорошо, потому что говорит очень быстро. Правда, я тоже говорю быстро, но лишь одну фразу: «Ай донт спик инглиш» («Я не говорю по-английски»).

Третий член семьи — Лена. В доме она главная, так исторически сложилось. С тех пор еще, в годы отказа на выезд, когда они с Володей были безработными в Ленинграде. В это тяжкое время она много взяла на себя.

По первому впечатлению — хохотушка. Но оказывается, проницательно разбирается в людях, любого, как говорится, сечет. Притом натура волевая. И воля ее устремлена на хорошее. Едва узнав о трудностях в жизни знакомых или прибывших в город эмигрантов из России, находит способ помочь. Она преподает в университете русский язык. Как я понял, очень изобретательно.

Из всех супружеских союзов, какие мне известны, этот — Володи и Лены лучший. Жена моя, вот бы нам вовремя научиться у них.

Ну как писать о них, скажите: Володя любит Лену, Лена любит Володю, оба любят свою работу. Алеша любит Володю и Лену, они полюбили его, этого могло бы и не случиться! Опускаю то, как они любят своих друзей, — тех, что остались в Ленинграде, тех, кто за ними следом поехал в Америку, и тех, кто — во Франции, Англии, Португалии, Испании, Италии — но об этом уже было… Изымаю страницу за страницей, где о взрослых детях моих уже сентиментально. О тех, кого мы любим, мы можем рассказать меньше всего.

Я — у детей, а жена в бедствующем Петербурге. И еще советует мне пожить в Техасе подольше, там, мол, погода солнечная…

Она говорит, что с тяжелыми мыслями надо бороться не выпивкой, а хорошими мыслями… Но если они появляются именно после того, как выпьешь? Как, например: «Все забудется, все уйдет в прошлое».

И вины мои.

Не забываются, не уходят.

Утро. Бегущий постук ботинок (Володя), бегущий шелк туфель (Лена), бегущее пошлепыва-ние кроссовок (Алеша). Я — к ним, хоть проводить, доброе утро — доброе утро — доброе утро. Володя — с шуточкой, Лена — с указанием, что мне достать из холодильника на ланч, Алеша — «привет, папочка» — и нет их. Работают они, по существу, с самого утра допоздна, сначала в университете, потом за полночь дома. Я остался один. Вынул из холодильника водки, выпил. Что делать, черные утренние мысли…

Взрослый внук Саша (он живет отдельно от родителей) как-то спросил у них: «Шурик (это я) в какой войне участвовал: в первой или во второй?»

Война была уже позади, а эйфория победы еще не угасла… Душа моя была безоблачно аполитична. А должно, должно было бы понять, что уже совершалось в стране. И многие понимали. И кто-то платил за это страшной ценой.

Когда мне было семнадцать лет, я, помнится, решил: проживу свою жизнь коротко, но — прекрасно. Как именно прекрасно — не задумывался. И покончить с жизнью, пока она не превратится в тусклую, взрослую…

Как радостно, трудно, праведно живут мои дети.

Скоро предстоит с ними проститься.

Володя будет так же сидеть здесь, за компьютером. Молча, долго, за полночь, совершать неведомое мне. Лена — за сочинениями своих студентов. Алеша будет жить отдельно. Где? Как?.. Деревья будут так же шевелиться за окнами. Без меня, для них.

Еще одно слово понял — искупление. Все время пытаюсь что-то искупить трудно.

Но другим-то хуже! Посмотри на эту женщину, едва ходит. А ведь была когда-то, это видно! Держится. Мол, пока еще ничего еще!

Посмотри на этого алкоголика. Его никто не любит, выгнала жена. Его сторонятся прохожие. А ему хоть бы с кем-нибудь поговорить по-человечески!

Посмотри на эту, согбенную, ей прожить бы хоть как-нибудь. Мать больна, лежит уже годы. Мужа нет, дочка недоразвитая. Нехватки, нехватки, на счету копейка. А ты!..

Помогает?

Не получается.

Обратно из Америки в Петербург летел с пересадкой в Нью-Йорке. Здесь, по договоренности с Володей, меня встретил сравнительно молодой человек по имени Ваня. Он подрабатывает тем, что встречает русских, которые не знают английского языка. В России он как политзаключенный отсидел пять лет в лагере с годом ссылки. И жена его сидела пять лет и была сослана в то же место, что и он.

— Вот там и познакомились?

— Мы поженились еще до лагеря, потому и ссылка у нас была общая.

А отец его отсидел десять лет. Сейчас он депутат Верховного Совета России, занимается правами человека.

Вот перед такими — стыдно.

Слабый холмик Матвеевского садика на Петроградской стороне. Если сесть на скамейку в этом садике, а еще не весна и снег сер и небо серо, возникает мысль:

«Жизнь проиграна».

Какое ясное апрельское солнце!.. Стою в очереди, извивающейся сначала в поперечный переулок, потом обратно на людную улицу. Очередь эта змеиная ухитряется во всех своих изгибах стоять затылками к яркому, весеннему уже, солнцу! А повернуться к нему — нельзя, я же часть этой очереди.

Счастливые мгновения жизни — как они мгновенны!

Сегодня женщина шла навстречу в просвете арки. И смотрела прямо на меня. Солнце светило с улицы, женщина была осенена округлым нимбом этой арки и отстранена от городской сутолоки. Беглого взгляда было достаточно, чтобы почувствовать, что она хороша собой. Она смотрела так, словно мы знакомы. Она улыбалась. Но, улыбаясь, так и прошла мимо. Оказывается, она улыбалась не мне, а своим мыслям.

Усталые женщины, усталые девочки, глохнущие на прядильных фабриках. Усталые девочки, усталые женщины в удушливых цехах «Красного Треугольника»… Я постарел. А вы в памяти моей все не стареете.

Единственная была у матери — стеснительная, скромная. По выходным дням ходила на лыжах, Новый год встречала с мамой и телевизором. А годы то шли, то попрыгивали, она уже преподавала в институте, уже и студентки ее повыходили замуж… Когда уезжала в дом отдыха, мать провожала ее до места, а когда пора было возвращаться, мать приезжала туда за ней. Она была единственная у матери — невзрослая, незамужняя.

Полные собою, переполненные собою до краев! Деловые, предприимчивые, валютные, полезные стране люди. Они выхватили глазом то тебя, то меня и косвенно сравнивают с собой, и каждый по-своему наполняется, переполняется еще более. Совками называют они нас. Новыми русскими называем мы их. И вот, ходим между ними, подавленные их ценностью, необходимо-стью стране, переполненностью собою. И смешим их своими неудачами и своей несообразностью ни с чем.

Читатели о «Литературной газете» (ЛГ, июнь 1991).

«Авторов своих публикаций вы выбираете несерьезных. Старовойтову, Попова, Володина, Окуджаву, Собчака, Травкина, Афанасьева, — всех, кто сеет смуту по белу свету и призывает к развалу Союза и гражданской войне. Я на месте Горбачева их давно бы пересажала.

Покровская, Волгоград».

Оранжевой краской, крупно, на стене дома:

Я не люблю деньги.

Наверное, какой-нибудь мальчишка вывел кистью. Придет время — поймет, что был неправ. Но — какой хороший мальчишка!

Так вышло, что жизнь моя целиком уместилась в годы «печального приключения русской истории» (Шульгин). Впрочем, что я на это киваю. И сам-то я, сам, воспаленная дурость моя…

И вот, только это написал и задумался, что дальше — глянул в окошко какое утро! И неслышно, плавно, чтобы не разбудить жену и свояченицу, пошел на кухню, к холодильнику. Там почти полная бутылка. Пока это есть — такое утро и такая бутылка — ведь можно жить! Ну кто возразит?

Один человек бился, старался долгие годы и создал, скажем, синюю кошку. Но тут все возму-тились: как синяя кошка, зачем синяя кошка, кому это нужно! Но у этого человека был приятель, любящий последователь. Он подумал и сделал синюю собаку. Но так как к этой идее люди уже были немного подготовлены, то теперь это всем понравилось. Как это смело! Как это ново! Именно то, что давно всем необходимо! И синие собаки стали бегать по всем улицам.

Тем временем упомянутый человек снова вернулся к своим метаниям сумел сделать фиолетовую лошадь. Ну, что тут началось! Его совсем затолкали, еще хуже, чем прежде. Добро бы еще синяя, это можно понять, но фиолетовая!.. Тогда его любящий последователь подумал и сделал фиолетовую корову. И все пришли в восторг, и превознесли его еще выше. За то, что он не остановился на достигнутом, но идет все дальше, открывает никому не ведомое. И фиолетовые коровы стали пастись на всех лугах.

Человек был уже совсем стар. И кто знает, суждено ли ему сделать в своей жизни что-нибудь еще? Ну, целого зеленого жирафа — не успеть. Так хоть зеленую ногу, бирюзовое копытце«…

Бог мой! Приведи меня к чему-нибудь. К успокоению? К новой жизни? К единению с людьми? К преодолению пороков, слабостей моих? К смерти?

Прошло совсем немного времени, не знаю, сколько в минутах, и Он дал мне успокоение — от стыда моего за себя. Без доводов, оправдывающих меня, без новых мыслей по этому поводу. И желание общаться с людьми…

В проповеди, которую услышал первой, стал ощутим масштаб Божественной Вселенной в сравнении с моими мучениями. Малозначительны они стали.

Разрушение Земли? А вместе, неотрывно — разрушение себя, того Я, которое глубоко внутри, которое задумано было, сотворено Богом. И забыто, замусорено нами. Имеем дело только с этим замусоренным собой.

Как огромен стал подарок судьбы — не думать хотя бы недолго о стыдном, скверном, грехах жизни моей. И не заметил этот подарок, просто вдруг снова вернулся к мыслям этим черным. Оказывается, был перерыв в них — подарок судьбы.

В древности поэтов называли певцами: они сами сочиняли стихи и мелодии, сами пели их и сами себе аккомпанировали. Но постепенно отпала необходимость личного исполнения, затем отпала мелодия, стали необязательны рифма и размер, а иной раз даже мысль — сама поэзия стала служить недостойным целям… Тогда она спохватилась и потребовала: воссоединяйте меня!

В нашей стране первым это сделал Окуджава.

Первый раз в жизни я увидел его среди нескольких московских поэтов, которые приехали в Ленинград на поэтический вечер. Это было, кажется, в конце 50-х годов. После вечера мы поехали в гостиницу «Октябрьская», выпили. Невысокий, смуглый молодой поэт с усиками взял гитару, поставил ногу на стул и запел.

По мере того, как он пел, у меня росло ощущение, что он был ниспослан нам откуда-то свыше. Слезы покатились по щекам… Катились и катились…

А на другой день — поэт еще был здесь, в Ленинграде — я снова пошел в «Октябрьскую», нашел того, кто пел. Оказалось, что его зовут Булат, а фамилия Окуджава. Я взмолился, чтобы он пришел в Дом кино, а я соберу хоть немного людей, киношников, чтобы послушали это необыкно-венное. А Окуджава говорит: «Да у меня и песен-то всего семь-восемь». Но, смущаясь, согласился.

Дом кино тогда был еще маленький, на Невском. И собралось человек пятнадцать. И он спел свои восемь песен. Но его уговаривали еще раз спеть эти восемь песен. И он, все больше смущаясь, спел их во второй раз.

Вскоре директор более парадного Дворца искусств позвонил: «А кто такой этот Окуджава? Что-нибудь антисоветское?» Я говорю, что это не очень советское, но и не антисоветское, это выше того и другого. Его решили все же пригласить. Я позвонил ему в Москву, он был взволнован приглашением.

Зал был набит до предела. Многих я уговорил по телефону.

— А что, хороший голос? — спрашивали.

— Не в этом дело! — отвечал я.

— А что, хорошие стихи?

— Не в этом дело! — отвечал.

— Хорошо играет на гитаре?

— Не в этом дело!

И вот перед Дворцом искусств — толпа. Спрашивают: «Кто приехал?» «Аджубей приехал!»

Когда я, как мог, его представлял, он робко стоял за занавесом. Тревожился, не скажу ли я, что он композитор.

(«Я знаю всего три аккорда на гитаре, я просто начинающий поэт».)

А через день начались оголтелые поношения в газетах. Первое поношение у нас, в Ленинграде. «За такими, как Окуджава, девушки не пойдут. Они пойдут за Софроновым и Грибачевым…»

В этих песнях звучала невероятная его душа. И тем самым он пронзал души многих и многих, — и нонконформистов, и коммунистов, мещан и поэтов, даже номенклатурных миллионеров. Да и теперь души некоторых «новых русских».

Чем пронзал? Болью своей души и в то же время — ощущением счастья единственной жизни, подаренной нам. Почти каждого в самой глубине души эти чувства нет-нет, а посещают. Своим существованием он объединил, сроднил друг с другом самых разных людей, то есть сделал то, чего никак не могут нынешние президенты.

До войны девушкам внушали девиз: «Берегите девичью честь». И они берегли. Во фронтовом госпитале, когда я дышал на ладан, медсестра спросила: «Сладкого, небось, так и не знал?» Не знал. Как многие городские мальчики.

У Булата в песнях женщины были прекрасны, совершенны, идеальны. Мне они представля-лись в белом одеянии. «Ты появишься у двери, в чем-то белом, без причуд. В чем-то впрямь из тех материй, из которых хлопья шьют…» Это Пастернак. А у Булата — «Ваше величество женщина…»

Были у него тяжелые состояния, были. Звонил по телефону: «Шура (так меня звали в детстве, откуда он мог знать?), я к тебе приду? Только гитары у тебя нет?» Разлюбил петь!..

Но и тогда, на одном из его концертов, после песен его, я сказал тем, кто сидел в зале: «Какие у вас стали глаза. Носите их подольше!»

Годы, годы… Встречи в Москве, встречи в Ленинграде, но мне казалось, что это вся жизнь наша прошла рядом. Писать обо всем, что роднило нас, и трудно, и нескромно.

И вот половины моей души без него не стало. Как буду жить с оставшейся?

В последнее время он болел. Но совсем недавно позвонил: «Когда сможешь — приезжай. Я выздоравливаю. Снова начинаю писать, хоть несколько строчек в день, о себе. Да и все мы, в конце концов, пишем о себе…»

Я приехал.

Он дал почитать небольшую новеллу о том, как он в какой-то маленькой стране стоял на улице, и вдруг мимо проезжает машина, в которой — королева этой страны. Он узнает ее по фотографиям. Королева оглянулась на него. Потом еще раз оглянулась. Булат написал ей письмо с вопросом, почему она на него оглядывалась. Она сразу же ответила: «Потому что вы не сняли шляпу».

Мы знаем, что есть две сверхдержавы: Россия и Америка. А не вернее было бы считать, что есть, скажем, одна сверхдержава, например, Швейцария. Люди там живут хорошо и ни с кем не воюют. Простите, это к слову.

А про шляпу — это юмор снова пробуждался у выздоравливающего Булата.

Светлым он ушел от нас, оставив многим частицу своего света.

19 июня 1997

Пять вечеров

После моей первой пьесы «Фабричная девчонка», обруганной и захваленной, пьеса «Пять вечеров» казалась мне незначительной и несоциальной. Но Товстоногов попросил показать ее. Сам Товстоногов! Мне было совестно, но на вторичную его просьбу — осмелился показать.

Однако Георгий Александрович принял ее и сказал, что будет ставить спектакль «с волшеб-ством». А волшебство состояло вот в чем: о людях с «неустроенными судьбами» — такой появился обвинительный термин, о женском одиночестве — «одинокая женщина», и такое появилось начальственное обвинение, о многом, о чем тогда не принято было говорить со сцены, Товстоногов решил рассказывать так подробно, чего вовсе не стоили эти жалкие персонажи, с такой интонацией, сочувствием… В наш адрес обрушилось и такое: «злобный лай из подворотни», «взгляд через замочную скважину», что «он (я) вбиваю клин между народом и правительством…» (Фурцева). О таком в те времена не принято было говорить со сцены.

На застольных репетициях с Георгием Александровичем было мне, как и актерам — легко. Если ему что-нибудь нравилось, он гоготал. Сначала я думал, что в театре потому его и звали Гога.

Когда он вывел актеров на сцену, было еще лучше. Мне говорили, что обычно он сверялся с пьесами,- кто куда пошел, кто на что сел. И просил автора внести в пьесу поправки. А тут — он давал актерам указания, советы, предложения — опережая текст пьесы, да так точно! Потом лишь заглядывал в страницу и оказывалось — да, так и следовало по пьесе! Он даже взял на себя роль автора, сопровождающего действие. «Эта история произошла в Ленинграде, на одной из улиц, в одном из домов…»

И все же, когда на прогоне спектакля мне дали рулончик билетов для знакомых, перед входом в театр я, смущаясь, предупреждал: «Не стоит смотреть, это случайная, маленькая пьеса, не получилась…» Но кто мог уйти со спектакля Товстоногова!

Вот уже и близится время прощаться с моим театром двадцатого века.

Я полюбил его неистово еще в школьные предвоенные годы. Низкорослый желтенький домик на Таганской площади (филиал Малого театра — теперь театр на Таганке). Спектакль «Без вины виноватые». И горло стиснулось в ниточку, и слезы, слезы… Я еще раз прорвался на этот спектакль, и снова — слезы, и в третий раз — опять… Потом выяснилось, что есть МХАТ! «У врат царства» Ибсена, где заглавную роль играл Качалов! «Дни Турбиных»… Уже и Хмелева мы не увидим.

Тошно было видеть спектакли о войне. К примеру это: стук каблуков, кирзовых сапог по деревянным доскам сцены. А где — глина, снег, болота?..

Когда кончилась бесконечная война, я получеловеком вернулся «в гражданку». Двадцатый век перевалил на вторую свою половину. А театр? Впервые после войны я ринулся в театр. Блистаю-щие ярусы, очень хорошие артисты… а театра на сцене нет! Он был убит войной. Долгие годы он пытался ожить. Это сразу же пресекалось начальством. Олег Ефремов говорил мне:

«Если меня посадят, ты будешь носить мне передачи, если тебя посадят, я буду носить тебе передачи».

Но далее начались отдельные взрывы: театр Товстоногова, театр Любимова на Таганке, театр Эфроса. А теперь — это всем знакомо — Марк Захаров, Олег Янковский, Александр Абдулов — любимые мои. А в зале — «новые русские» с сотовыми телефонами.

Появились театрики и в подвалах — ростки двадцать первого века. Печальные или нет? Не известно.

Утренние эти рюмашки, возможно, все же сказываются отрицательно. Надо сосредоточиться, иначе вообще может получиться непонятное. Проверка. Записываю мысли в порядке поступления.

Народ привык к страху больше, нежели к другим чувствам. Скажем, во время съезда депутатов Верховного Совета (1989 г.), впервые совсем демократического, обнаружилось: что глава прави-тельства побаивается Политбюро и вообще мощного партаппарата. Но кроме того оказалось, что что-то грозит и со стороны депутатов. Которые боятся мнения о себе своих избирателей. Которые боятся возобновления бесконтрольной власти упомянутого аппарата. Который боится порвать свою связь с… (коррупция). И все боятся разоблачений, которые могут зайти слишком далеко. Россия начала побаиваться присоединенных республик, то есть, как говорится, добровольно присоединившихся, которые, наоборот, боятся России, которая первая из равных. Тем более, что есть опасение, что сопротивление этих добровольных республик все усиливается и приводит уже вот к чему, я имею в виду Грузию, и Карабах, и Прибалтику и т. д. А теперь даже правительство поняло, что надо считаться даже со своим собственным народом, а то мало ли что, распоясался. Который в свою очередь боится никак непреодолимой бюрократии и бесконтрольной власти аппарата, которому приходится опасаться возбужденных депутатов, которые боятся мнения о себе своих избирателей, которые боятся…

В воскресенье, катаясь на лыжах, я познакомился с молодой женщиной, лет около тридцати. Там же, на лыжне, выяснилось, что она простая, но в то же время самобытная; скромная, но в то же время начитанная; не эффектная, но в то же время привлекательная. Я спросил, хорошие ли у нее друзья. Она сказала, что очень, потому что она тщательно их отбирает. Тогда я пригласил ее заходить к нам вместе с друзьями. Она согласилась.

Как мало иной раз нужно человеку для хорошего настроения! Одна только возможность! Чего? Новых знакомых — неизвестных, может быть, странных, может быть, не похожих ни на кого из тех, кто был мне знаком до сих пор. А вдруг среди них затеряны и новые друзья? Цвет возможности, цвет надежды бел, как снег. В городе снега и в помине не было, я даже сомневался, можно ли кататься на лыжах, — а тут только снег и есть. Ели словно для того и стоят, чтобы держать на своих пагодных лапах голубой снег. Открылось озеро — словно для того, чтобы показать нам снег совсем иной, солнечный. Вот, солнечный снег — это, собственно, и есть основной цвет надежды.

В произведениях искусства, богатых смыслом, каждый находит свое. В спектаклях Някрошю-са меня потрясает постоянная, то явная и мощная, то подспудная тема насилия и рабства. И насилие, и рабство у него разнообразны, как в жизни.

Рабство дяди Вани, Сони, Елены Андреевны, да и всех — перед вампироподобным Серебря-ковым в чеховском «Дяде Ване». Мучительно-горькая мелодия этого спектакля — хор рабов из оперы Верди.

В театральной повести «Квадрат» — рабство человека, сосланного в лагерь. Перед тем, кто подозрительно просвечивает его душу алым лучом таинственного рентгена, и перед лагерным надзирателем, и перед сторожевыми столбами, которые пронзительно сигналят, едва их коснется заключенный.

Манкурты в спектакле по книге Чингиза Айтматова — рабы своих властителей. Беспамятные, они прежде всего забыли свою свободу.

Не это ли главная боль всех времен? Рабство человека перед человеком.

Произведения Някрошюса разворачиваются перед нами с колдовской постепенностью, словно «Болеро» Равеля. Затягивают нас в свою воронку поначалу замедленно, затем все стремительней, все исступленней. И вот, оказывается, это уже трагедия — то, что в театре всегда объединяло людей общим состраданием.

Однако это трагическое время от времени пересекается потешным гротеском, непредсказуе-мой игрой искусства. Но вот — уже иное: грусть, утешающая грусть вступает в свои права.

Мы разучились преклоняться перед сегодняшними художниками. Някрошюс воскресил в нас это чувство. И у актеров знаменитых российских театров, и у простых женщин Литвы, которые говорят: «Мы в этот театр ходим, как в храм. Только не мы перед ними исповедуемся, а они перед нами».

Слова. К которым всегда был небрежен. Не в словах, мол, дело… Деревья, пленумы, колхозники, вороны существовали отдельно, а слова, которыми все это можно было обрисовать, — отдельно.

Слово, теперь нужда в тебе. Защити меня от моей собственной глупости, от неописуемых ошибок моих, от больной, каждое утро просыпающейся совести, от вин моих — настоящих, а не воображаемых — чтобы слово к слову, чтобы одно слово осеняло другое, стоящее рядом. Чтобы они вступились за меня — не перед другими, передо мною самим. Не получается. Небрежен был к словам. Вины мои, ошибки мои, глупости мои — отдельно, а слова, которые могли бы защитить меня от меня самого, — отдельно.

Очень воспитанный, очень интеллигентный. Очень прогрессивный. Но тоже очень глупый. Среди очень левых оказалось немало глупых. Только это теперь не сразу заметно.

Говорят: «Что у вас такое грустное лицо?» — и показывают рукой в окно: «Смотрите мол, как жизнь хороша!» Причем она действительно хороша! Для многих, почти для всех.

Бутылка стоит в холодильнике. А жена и свояченица следят, чтобы я не выпил рюмашку. Максималистки. Приходится ловить момент. Жена в соседней комнате, мимо открытой двери надо пройти, правда у нее на ушах стереонаушники. А свояченица пошла в ванную, правда еще неизвестно умыться или принять душ. Если душ, то вода шумит, и я могу беспрепятственно. Но фиаско может произойти неожиданным образом. Например, жена снимет наушники, или свояче-ница выйдет из ванной. Вопрос: что делать? Когда же я изловчился, добрался до холодильника и достал бутылку, то в ней оказалась вода! Ровно столько, сколько прежде было водки.

Некогда, в самом начале перестройки, в редакции «Московских новостей» мне предложили написать «о чем хотите сами».

Говорю:

— Об империях и колониях.

Подразумевая, естественно, последнюю империю мира, то есть нашу. Члены редакции посме-ялись, да я и сам понимал, что это было вроде шутки. И написал что-то другое. А через пару месяцев в этой же самой газете появилось словечко «имперское», а затем и «колонии». Уже и империи нет! А есть что-то не вполне понятное.

Если продавщица или приемщица чего-нибудь, или заведующая чем-нибудь, словом, человек, к которому я обращаюсь по делу или с какой-нибудь просьбой, оказывается приветливым и добрым — каждый раз испытываю удивление. Зачем ему это! Ведь — не обязательно! Ведь кроме меня этого человека сейчас никто не видит!

Хитрая проза жизни может соблазнить лишь тем, что крадет у поэзии. Но, заблуждаясь и погибая (в который раз!), простодушная слепая поэзия то и дело одерживает победу и смотрит сверху на трезвую суетность жизни.

Человек начинает жить своей единственной жизнью, совершенно, как ему кажется, не похожей на жизнь его родственников и на жизнь всех людей прежних времен. А потом оказывается, что он живет в периферийном городке, работает инкассатором в городском банке, и жена его — не лучшая из лучших, как мечталось. Трудно примириться со своим нецентральным местом в этой огромной жизни.

В тридцатые годы герой романа Эренбурга Володя Сафонов, любивший математику и Пастер-нака, был странным, неполноценным, почти враждебным жизнерадостной комсомольской массе. «Изгой» — со стыдом и горечью называл он себя. Теперь таких, как Сафонов, уже немало.

С годами меняется многое. Обиды превращаются в вины. Говорят, это естественно, известно даже медицине. Но вины-то настоящие!

Перестал понимать: как жить? Что делать? Ради чего? Едва слышу, что кто-то все это знает и у него все в порядке, — скорей бегу спросить: почему у вас все в порядке? Как вы этого добились?.. Но у каждого свои причины, а мне ничего не помогает. А может быть уже пора опускаться? Но долго опускаться скучно. А может быть пора уже стать мудрым? Так я — с удовольствием! Но в каком смысле? Что мне надо мудро понять? Как жить, что делать, ради чего? Но ведь именно этого я и не могу понять!

У каждого есть право на собственное несчастье.

Любому плохому движению души надо бы воспротивиться чем-либо противоположным. Скажем, нечаянно гордыне — смирение. Суетливости — покой.

Важно разъединить свой индивидуальный букет недостатков на главные и второстепенные.

«Судьба, равнодушная к преступлениям может карать за малейший промах», Борхес.

Видимо, Бог задумал человека таким, как всё остальное, — вселенную с планетами и т. д. Которым должно существовать по Его законам. Но человека он создал свободным. Наделил его правом выносить решения, правом выбора. Пошел на сознательный риск.

Но — в войну, видел же Он эти раны, сквозные и проникающие, внутренности, раскиданные по снегу. Слышал же эти предсмертные стоны! Мы же, не боги, слышали! Ради чего же Он это допускал и терпел?

Христос эту муку на кресте испытал. Хотя, может быть предчувствовал, что даже Его казнь не сможет искупить несметные изуверские пытки, сужденые людям.

Нет, что-то Высшее есть. Тут — кто во что верит. Я верю в Иисуса Христа.

Страх божий — понятен. Страха перед Христом нет. Он — родной!

Что-то я охмелел! Не надо об этом, не надо!

А скромность? Пресловутая эта скромность. Не зря говорят: унижение паче гордости. Сколько неудобств она

доставляет самому и скромному. Сколько очередей он выстоял понапрасну. А иные по скромности выстоял дважды! А скольким чуждым людям подчинялся просто из боязни их обидеть. Занимался их неинтересными занятиями, играл в их тоскливые игры, проводил с ними их пустынное время. Но — потом, потом вот что главное, как скрывался от них, а они не понимали в чем дело, они уже успели полюбить его скромность и готовность на все.

А дома! Тут уж совсем. На улице ливень. А мне надо по делу. Свояченица говорит: «Шурик, возьми зонтик». Ажена: «Не надо, он все равно его потеряет». Или: «Садись сюда. Не сюда, туда».

Написал крупно «дацзыбао» (китайск.). Повесил на кухне на стенку. Слегка переформулируя Пушкина: «Он в семье своей родной казался девочкой чужой».

И все же. Все-таки. Можно ли не быть скромным перед человеком, которого мы вознесли в своей душе? И перед Морем мы скромны. Перед деревенской девушкой на речке мы скромны. И перед собором, костелом, мечетью, церковью мы скромны.

Да что я, опять заговорился, — ……?……..!

Душа, однако, дожила до мира. Правда, захирела, стала почти невидимой глазу. Правда, мир получился не ослепительный, как ожидалось, а почему-то тусклый и опасный. Словно бы изнанка войны… Душу, словно бы по привычке, все топтали и поносили, и приустала она. Вот с этой, усталой, и живу.

Сначала она пылала. Потом попала в прокрустову армию, и там ее проучили. Она сделалась в точности похожей на все другие солдатские души компактной, готовой в любой момент. И вот — первый момент.

В сороковом году наш полк, стоявший в Полоцке, был поднят по ночной тревоге. Куда-то ехали в грузовиках. Заняли боевой порядок перед границей какой-то страны. Указаны цели: дом со шпилем на башне, лесок с отдельной сосной. Но за час до назначенного срока объявили приказ огня не открывать, а перейти границу мирно. Так мы и сделали…

В конце шестидесятых примерно годов я написал пьесу о стране, где живут шестьдесят семь человек, она вымирает. Это чтобы были понятнее некоторые процессы, которые мне виделись в далеком, возможно, будущем, а может быть, ничего этого не произойдет. Олег Ефремов понес эту пьесу в Министерство культуры, но там, прочитав, сказали ему: «Вы нам этого не давали, мы этого не видели». Это по тем временам было еще благородно. В пьесе было про то, что у нас произошло сейчас и называется «перестройка». Однако там была и такая сцена, где все возвраща-ется к прежнему. Я ее вычеркнул, и года два назад эту пьесу легко напечатали. Но теперь я бы эту сцену вернул.

Как хорошо начались, как хорошо взорвались эти новые годы! Но вот мощно поднялся гигантский партийно-административный Аппарат. Пустил свою гнилую кровь одновременно по всем каналам. Прилив сил ощутили сплетенные с ним Мафии. Рабочий Класс — работяги, которые давным-давно разучились, расхотели работать. А «котел народного гнева на грани взрыва». Проснулось молодое Поколение, ненавидящее это все. Вот и у нас пошли в ход резиновые дубинки, и не только они. А следующее Поколение? Но ведь его будет воспитывать нынешнее. Да, но потом придут новые. А не сметут ли они все? И в какую сторону? Неизвестно.

Свобода.

Это слово буду писать на отдельной строчке, потому что это важно.

Свобода уехать туда, где тебя никто не знает.

От мстительных зловещих, которые таят.

Но и от любящих, которые проникают в душу, где неладно.

Свобода

от энергетических вампиров — полная несовместимость, — которые отнимают годы и годы жизни, которые толкают тебя на необдуманные лихорадочные поступки, за которые потом расплата.

Свобода

от всех мнений, и оценок, и переоценок, и скидывания со счета.

Свобода

от правых, которым вчера было можно все, и от левых, которым можно почти все сегодня.

Свобода

от общества, в котором нельзя жить и быть свободным от него.

Не знал еще, что останусь несвободен от самого себя, глядящего себе в душу.

Мы, разумеется, уже не увидим, как наша страна станет не воровской, не бандитской, достойной. Генералы еще не отдадут свои особняки под казармы. Олигархи еще не отдадут свои особняки — бездомным. При нас власти еще не станут честны перед своим народом. Не увидим этого. Надо просить наших взрослых детей, чтоб рождали нам внуков, может быть, им суждено…

В семнадцать лет думалось: «Что же так годы и годы жить взрослой тоскливой жизнью?» Прочитал как-то в журнале «Звезда» как человек любит женщину. А он — сорокалетний! Наверное, опечатка. Смотрю в конце журнала список опечаток — этой нет. А он еще любит! А после сорока, когда шестьдесят? Чем они живут? О чем разговаривают? «Нет!» — думалось «Прожить два месяца, но — вовсю! (как „вовсю“ — не уточнял) И — стоп! (из чего „хлоп“ — тоже не задумывался)». А вот уже — восемьдесят! Ничего себе?

Нечто — высшее

Бог мой! Приведи меня к чему-нибудь. К успокоению? К новой жизни? К единению с людьми? К преодолению пороков, слабостей моих? К смерти?

Прошло совсем немного времени, сколько в минутах — и мне дано было успокоение. От стыда моего за себя. «Без доводов», оправдывающих меня, без новых мыслей по этому поводу. Так дано, непонятно за что.

В проповеди, которую когда-то услышал, первой стал ощутим масштаб Мироздания в сравне-нии с моими мучениями. Малозначительны они стали.

Раньше было принято спрашивать: из какой он семьи? Это сказывается на характере человека. Я из плохой семьи. Из бесправия, без любви к родителям, их и не было. Самоутверждаться надо было. Да и глупо к тому же, получаются стыды одни из этих самоутверждений.

Приснилось: я пришел в театр на Таганке. Почему-то в солдатской шинели. (Это — после войны уже.) Началось уже нечто вроде спектакля. Здороваюсь с людьми (актерами?) сидящими на наклонном фанерном щите (спектакль такой условный). Первый не ответил на приветствие. И второй не ответил. И уже ясно мне, что никто не ответит. Я чем-то опозорен. Но здороваюсь и здороваюсь, зная, что я, — никто. Но вдруг один понял мое состояние. Он поднял меня с земли (фанеры) и обнял. А я ткнулся головой в его грудь и зарыдал. Так, рыдая, и проснулся. И не понимаю, перед кем это я каялся? Перед чем-то высшим?..

Было в жизни разное. Вспоминается больше плохое.

Надорвался давным-давно. Полжизни уже дергаюсь, как лягушка под током. Уже и дергаться перестал.

Каждый раз, едва вспоминается дурацкий поступок — случайный казалось бы, просто не задумался, к чему он ведет, — тут же говорю себе: «Это был я. То есть мне свойственно было так поступить, ничего не поделаешь…»

Но, если я и совершал что-нибудь нелепое, так только по глупости, никогда — по злому умыслу.

Всему придумывается хорошее толкование. Ненадолго. Придумалось, успокоило и исчезло.

Опуститься до конца, а потом выплыть? Получится ли?

Когда мы вступаем в отрицательные отношения с кем-либо, происходит обмен разрушительными энергиями. И мы выходим из этого более опустошенными, чем если бы досадовали в одиночку.

Мария

…В пьесе события происходят на третий день после казни Иисуса, когда свершилось его воскрешение. В Евангелии не упоминается о том, что было с Девой Марией в те дни. Но народы сами создали для себя образ Богоматери.

Ее неуверенность в себе. И отчаяние оттого, что Ей не по силам помочь людям, которые к Ней пришли. И робкая вера…

Какие страдания, наверное, испытывала Она, видя, как божественную мудрость сына люди растаскивают каждый в свой закуток.

А кто эти?

Неполноценные писатели, временно известные публицисты — вдруг ненадолго вспыхнувшие недостоверной талантливостью? Неэрудированные, не по возрасту возбудимые, быстро устающие, а то и пьющие. Они просто не до конца убиты войной, они просто не до конца смяты временем и успели осветить вокруг себя лишь небольшое пространство.

Достоевский сказал…

Все говорят, что Достоевский сказал: «Красота спасет мир». Я думал, это он — в исступлении, в горячке. Но однажды я понял, что — нет.

В полевом госпитале подо Ржевом молодая женщина — хирург удаляла мне осколок из лекго-го. Но для общей анестезии чего-то почему-то не было. И молодая женщина, почти что смущаясь, сказала: «Вы кричите, стоните, это ничего, но вам будет легче».

И однако, я ни разу не застонал. Когда мука кончилась, она сказала: «Ну, вы феномен, даже не стонали!» Я кое-как пролепетал: «А я смотрел на ваши руки». У нее рукава халатика были заката-ны до локтей. Ну, а дальше резиновые перчатки. Но — руки ее! Прекрасные, белые руки ее!..

Правда, она была наверно начинающая, и осколок все же остался. Я теперь вижу его в экране рентгена. Мы с ним подружились. Напоминает… И понимаю Достоевского. «Красота спасет мир!» Но — потом, потом, нескоро, нескоро… Может быть, никогда.

Рассказ

Отец моего школьного приятеля позвонил моему дяде, у которого я жил нахлебником, и спросил: «Он нормальный психически?»

Прошло много лет.

В казарму, которая находилась неподалеку от Москвы, приехала ко мне девушка (еще не жена), и старший лейтенант у нее спросил: «Вот этот боец, ваш молодой человек, он нормальный психически?»

Почему он так спросил — долго объяснять.

Поэтому рассказ получился короткий.

Алтарь любви

Пьесы у меня к тому времени уже запрещали намертво. Олег Ефремов от театра «Современ-ник» носил их в Московское управление культуры, но в ответ — «вы нам этого не показывали, мы этого не читали». Куда податься? В кино? А там — «Малокартина»! Распоряжение Сталина: «Картин должно быть мало, но только хорошие». И картин стало мало, но только плохие.

Я думаю, может быть, детское что-либо? Я же учителем в деревне был. Так все же ходить по школам. Ну — учителя учат, ученики учатся…* Как вдруг — в одной школе на стенке объявление: «Красные следопыты! Ищем пионера, который был в первой пионерской организации нашего города!» И вдруг что-то зашевелилось внутри…

* Учителя тогда еще получали зарплату, ученики еще не знали голодных обмороков.

Девочка, в классе, может быть, пятом, влюблена в старшего пионервожатого. (Не точно — Любит!) И вот в сердечке ее (неверно — в Сердце!) воспламенил ось желание возложить на алтарь своей любви первого пионера. И она отправилась по квартирам, по улицам, по городу — искать.

Но вот что главное! Не нашла!

Так я и написал. Грустно, но что делать? Жизнь грустна.

Однако, режиссер Александр Митта и Ролан Быков стали уговаривать меня, чтобы я все же дал Ролану финальный монолог. Вот тут я отказался наотрез. Дело в том, что некогда меня с позором исключили из пионеров. Под барабанный бой и сиплые крики горна выдворили из лагеря. И что же: теперь «Кто шагает дружно в ряд! Пионерский наш отряд!» «Будь готов! Всегда готов! Как Гагарин и Титов!»

Но Митта и Быков заперли меня в комнатке редактора Наташи Лозинской и сказали: «Пока не напишешь — не выпустим». И вот сижу и тошно мне. Стучу в дверь. «Я пить хочу!» Дали стакан газированной воды. И опять сижу и тошно мне. И опять стучу в дверь. «Я есть хочу!» Дали два бутерброда. Что делать, надо попытаться. И ведь допытался!

На торжественный пионерский сбор явились немолодые, но подлинные первые пионеры. А у любящей девочки ничего такого нет. Лишь отец ее дружка, по профессии трубач, но который по правде и пионером-то никогда не был. Хотя в детстве на него произвел впечатление какой-то эффектный горнист… И вот Ролан вдруг взбирается на сцену и произносит возбужденную сбивчи-вую речь. И подносит к губам школьный горн. И зазвучала мелодия (знаменитого саксафониста), не имеющая никакого отношения к пионерскому сбору. Мелодия о том, что творилось в сердечке (в Сердце!) девочки с ее невзрослой мечтой о несбыточном. Мелодия о незамечаемых нами мимолетностях жизни. Она слышна была и на школьном дворе, и на улице, и дальше, дальше…

Секунда!..

Запрещали сценарий. А Михаилу Ильичу Ромму он очень нравился. И вот он привел в Минис-терство кинематографии весь художественный совет отделения. Писателей, режиссеров, операто-ров, композитора, художника — человек 10. Естественно Элема Климова (не забываю тебя, дорогой мой), помню «Короля русской новеллы» тех времен Сергея Антонова, композитором предполагаемой картины был Шнитке.

Совещание вел Дымшиц (не помню как звать). Но в ходе разговора худсовет размазал его по стенке.

Тогда Дымшиц (не помню как звать) сказал: «Меня тут на пять минут вызывают (телефон действительно звякнул). Я тут же вернусь и подпишу разрешение».

Но — Ромм: «Так оно готово, мы его привезли. Вы только подпишите секунда! — и идите — и мы свободны».

Но — Дымшиц: «Да я же на пять минут, вот вернусь и подпишу».

Но — Ромм: «Да это же — секунда — подписать! И вы тоже свободны. Все свободны».

Но — Дымшиц: «Вы что, мне не верите?»

Но — Ромм, укоризненное: «О чем вы, NN…» (забыл, как звать).

И — Дымшиц! Подписал! И мы с победой разошлись по домам.

А сценарий все же запретили. До следующего обсуждения.

Прощание с театром

Помню, вернулся в «гражданку» — скорей в театр! В какой угодно! И ярусы, ярусы, ярусы, сколько их! И в первых рядах спекулянты с супругами, спекулянты с супругами, генералы с пепеже, генералы с пепеже — вот это я грешу, полевые жены были и прекрасные! И вот они — тянулись, тянулись к сцене! А генералы и спекулянты вальяжно откинувшись в креслах, оценивают: вот эта ничего. (И — соседу, шепотком: «А эту стал бы?..») А хорошие актеры — к партеру, к партеру! «Как вам?..»

1945

Но вот пришло время и прощаться с театром двадцатого века. Кажется, вчера еще прокатыва-лись эти взрывы духовной жизни. Театр Товстоногова. «Современник». Эфрос. «Таганка» Любимова.

1999

Заклинание 1

«Всё уйдёт в прошлое» Твои глупые поступки, и твое чрезмерное возмущение по пустым поводам, и то, в чём ты не был виноват, но другие подумали, что виноват. Всё уходит в прошлое. Сначала оно будет уменьшаться в размерах — всё меньше, все незначительней, а в конце концов исчезнет совсем, как будто и не было этого. И никто не будет помнить, как ты глупо себя вёл, как неуместно шумел, и то в чём ты не был виноват, а другие думали, что виноват — тоже забудется ими.

Для спора с морем бед и тягот
мой способ прост, как дважды два.
Когда как всё под землю лягу
и сверху вырастет трава,
когда, простившись с белым светом,
мой дух покинет шарик сей
не то что это, вообще-то
как не бывало жизни всей!..
На людях — мордой об стол! То есть
покрыт позором и стыдом!..
Когда навеки успокоюсь,
я вспомню что-нибудь о том?
Вот этой мудрости учусь:
я буду помнить эту чушь?
Когда отсюда я уйду,
я вспомню эту ерунду?

Заклинание 2

А войну вспомни! Заелся!

Заклинание 3

Если ни один из лугов,
Ни один из лесов,
Ни один из прудов,
Если ни один из концертов
Для скрипки с оркестром
Или для рояля с оркестром,
Если ни одна женщина
Ее печальный взгляд
Ее весёлый взгляд
Ее случайный взгляд
Не могут поднять меня
Над моей скудной жизнью,
Значит, я другой и не стою!

Представителю Peterburg2 посчастливилось побывать сразу на двух постановках пьесы «Пять вечеров», спектаклях противоречивых, очень разных, но неизменно человечных и настоящих. Как и творчество русского драматурга, которое преодолевает границы времени и удивительным образом раскрывается в наши дни.

«Пять вечеров» — это история встречи двух людей через много лет, воссоединения влюбленных, потерявших друг друга. Встречи, которая способна все изменить. Пьеса «Пять вечеров» впервые была поставлена в конце пятидесятых, но звучит так, будто была написана сегодня.

Первый спектакль, который открыл фестиваль, привезли к нам из русского театра Эстонии. Его поставил для камерной сцены петербургский режиссер Александр Кладько. Поставил, следуя за автором вплоть до интонаций, учитывая все нюансы, не забывая про приметы эпохи.

Пестрые платья актрис и советский быт в декорациях создали атмосферу ожившего доброго советского кино. Но важнее всех нарядов, причесок, всего вместе взятого реквизита и воспоминаний старины — неподдельная правдивость постановки и искренность актеров.

Главные роли в этих «Пяти вечерах» исполняют Лариса Саванкова и Александр Ивашкевич. Тамара в исполнении Ларисы Саванковой получилась открытой, неравнодушной, ранимой, по-женски заботливой, отзывчивой, терпеливой и очень доброй. Ильин в исполнении Александра Ивашкевича немного отстраненный, интеллигентный, выглядящий по-деловому в своем длинном плаще, черной шляпе и с портфелем в руках — стал героем неоднозначным, полным сомнений, переживающим, но в итоге обретшим себя.

Ярко и запоминающееся сыграли Славу и Катю Дмитрий Кордас и Татьяна Егорушкина, ставшие в этой постановке отражением Тамары и Ильина. Их трогательное исполнение зарождения первой любви, которая проявляется в обоюдных «подколах», сыграно с задором и долей юмора. Это, несомненно, мостик к сердцам молодых зрителей.

Продавщица Зоя, «соперница» Тамары, играет ее Елена Тарасенко, здесь веселая, самодостаточная, почти счастливая, независтливая. В этой постановке ревнивицей и соперницей она почти не является. Режиссер примиряет ее с Тамарой, причем ни на реплику не отходя от текста. Героини в одной из мизансцен поют песню «Миленький ты мой», сходятся посередине зала, обнимают друг друга. Ведь, по сути, у них одна проблема — беда женщин, чью молодость пересекла война. И вот только сейчас, уже в зрелом возрасте обретается (или не обретается) настоящее счастье.

Именно в этой постановке очень ясно читается то, что по понятным причинам осталось почти за скобками пьесы Володина. Не только война, не только обделенность героев, но и лагеря. Возможно, именно лагерь явился причиной того, что так долго не возвращался (вплоть до момента, когда это возвращение стало почти невероятным) к любимой женщине Ильин.

Шестой герой, которого еще не упомянули здесь, Тимофеев. В исполнении Сергея Черкасова он выглядит как порядочный и достойный человек. Тимофеев очень хочет помочь Тамаре, но, в то же время, не может предать Ильина.

Замечательна музыка и звуковое оформление спектакля. Самые важные слова из пьесы Володина звучат в записи — увековеченные, неизменные, прекрасные. И тем самым немножко оторванные от реальности и от контекста.

Пьеса сыграна интересно, красиво, реалистично, с ноткой ностальгии и с теплотой. В постановке Александра Кладько она получилась местами грустной, местами смешной, но очень светлой и доброй. Эта обыкновенная история затягивает так, что забываешь, что спектакль (между прочим, очень долгий, четырехчасовой) рано или поздно подойдет к концу.

В финале мы видим искусственный снег, падающий хлопьями на сцену, гуляющих под ним героев, и наконец, уходящих от нас, скрывающихся за стеклом бутафорского окошка, наблюдать оттуда за снегопадом. Из динамиков якобы советского приемника звучат красивые и поэтичные строки. Ощущаешь, что сейчас настоящая история только началась и «кончится еще нескоро». И что скоро все будет хорошо.

Второй спектакль фестиваля, который совершенно не похож на первый, «Пять Вечеров» в постановке режиссера и директора фестиваля Виктора Рыжакова. Его привезли нам из Москвы, из театра «Мастерская Петра Фоменко». Каждой реплике этого спектакля присуще звучание современности. И это при том, что режиссер точно следует володинскому тексту. Критики сходятся во мнении, что Рыжаков поставил «вечера» как новую драму. Режиссер оставил только основу, убрал все ненужные приметы времени, использовал современные постановочные принципы.

С первых минут спектакля понятно — на сцене происходит что-то необычное. На фоне стены и дверного проема, где условно, штрихами нарисован радиоприемник и вешалка для одежды, появляется женщина в длинной ночной сорочке и начинает то ли танцевать, то ли делать непривычную вечернюю зарядку. В ней мы узнаем Тамару.

Главную героиню исполняет молодая актриса Полина Агуреева, которой удалось невероятное внутреннее перевоплощение в одинокую, верную, полную надежд и в данной постановке смешную Тамару. Ее движения резкие, напуганные, дерганные, геометричные, голос напевный, протяжный, с дрожью. А главное, действия и слова этой Тамары совершенно не соответствуют друг другу. Вот она говорит Ильину, собравшемуся уходить: «Я вас уговаривать не собираюсь». И в тот же момент заслоняет хрупкими руками входную дверь. Образ получился трагикомичным. Зрителям сложно сдерживать смех, но в то же время до боли жалко героиню. Не от счастья стала женщина всеми силами пытаться скрыть самые искренние и самые неподдельные чувства.

Главного героя играет Игорь Гордин. Ильин получился беззаветно влюбленным, уверенным. Он вламывается в жизнь Тамары через запечатанную входную дверь, и изменяет все в ее жизни. В женщине начинает высвечиваться то, что раньше было скрыто под маской равнодушия. Дверь и стена еще не раз появятся в спектакле в качестве связующего звена или разделяющего препятствия между героями. А также ширмы, за которой можно скрыться от чувств.

Примечателен дуэт Кати и Славы. Катю энергично и неординарно играет юная актриса Яна Гладких. Славу с присущей этому герою иронией играет Артём Цуканов. Здесь молодое поколение, как и следовало ожидать, не очень похоже на героев ретро-постановок Володина.

Совсем нестандартными, иными, интересными и комичными предстают оставшиеся два персонажа. Зоя в исполнении Евгении Дмитриевой тоже, как и Тамара, появляется в ночной сорочке, но другой, короткой. В сцене объяснения Рыжаков сделал их с Тамарой очень похожими, одинаковыми. Но это сходство — внешнее. Зоя в спектакле предстает распущенной, вульгарной. Ей не досталось резких движений Тамары, которая отталкивает руки Ильина.

Тимофеев здесь становится стеснительным, нелепым, тайным влюбленным, который является к Тамаре словно бы не по делу, а чтобы скрасить ее прекрасное одиночество. Кстати, в этом спектакле тоже появятся снежинки, но это будет не снегопад, а только лишь два больших бумажных круга, которые поймает печальный Тимофеев.

Сюжет пьесы в интерпретации Рыжакова стал почти что вечным, от него осталась только структура, маски, образы, чувства, ситуации актуальные во все времена, сопровождающие воссоединение влюбленных. Из одной и той же пьесы у разных режиссеров получились абсолютно разные и несущие разную ценность спектакли. И это только две постановки. А сколько еще было, есть, будет. Володин поистине не перестает волновать. История началась «задолго до этих пяти вечеров и кончится еще нескоро». Это касается и фестиваля, который повторится через год.

На восьмом фестивале имени Володина состоялись показы пьесы «Пять вечеров» из Москвы, Талина и Саратова, показ пьесы Александра Вампилова «Старший сын» из Вологды, прошел спектакль Льва Додина «Портрет с дождем» по сценарию Александра Володина.

Кроме уже готовых спектаклей в рамках программы состоялась режиссерская лаборатория «Молодые ставят Володина» с эскизами спектаклей и программа «Первая читка» новых пьес.

В театрах царила традиционная душевная атмосфера ушедшей эпохи. Работал всеми любимый буфет Клавы с советскими ценами и ассортиментом. Театр «На Литейном», где открылся фестиваль, был художественно оформлен в духе конца пятидесятых: старые карты, календари, герои, газеты. В дни фестиваля прошло празднование дня рождения Александра Володина.

Но ведь сам Александр Моисеевич Володин был человеком скромным и очень щепетильным в знакомствах: «Не могу напиться с неприятными людьми!» — говорил он. И на володинских фуршетах (первый тост всегда за Александра Моисеевича!) были только приятные люди, которых угощали по-володински: горячей картошкой, селедочкой, капустой, солеными огурчиками, а однажды даже бычками в томате…

Возможно, в том, что именно Таллинн стал первым участником из ближнего зарубежья, есть символическое значение. У Володина есть стихотворение:

В Таллинне
Порабощенная страна.
Я не сановный, не чиновный,
но перед ней уже виновный,
хоть это не моя вина.
Наносят мелкие обиды.
Что делать, им стократ больней.
Терплю, не подавая вида,
за грех империи моей.

Написано в начале 1980-х; писатель приезжал на премьеру «Яшерицы» в Русском театрe; «Похитителя» играл Александр Ивашкевич, сегодня — Ильин в «Пяти вечерах». Как настоящий русский интеллигент, то есть человек с очень чуткой совестью, Володин мучительно переживал тогдашнюю несправедливость. Не знаю, что сказал бы он, глядя на то, как бывшие порабощенные (в рабский свой период, скажем, ответственные работники Тартуского райкома КПЭ), освободившись, но сохранив подлую рабскую психологию, наносят обиды — и уже не мелкие — тем, на ком проще всего выместить свое прошлое унижение?

Впрочем, догадываюсь. Незадолго до смерти он в стихах мечтал о подлинной свободе:

От левых, которым вчера можно было всё,
И от правых, которым почти все можно сегодня.

У Шекспира та же мысль выражена жестче: «Чума на оба ваших дома!»

По Гамбургскому счету

Нашему театру было полезно показать постановку «Пяти вечеров», сделанную питерским режиссером Александром Кладько, именно на этом фестивале, где к участникам предъявляют высокие профессиональные требования. Но в тактичной форме!

Из шести участвовавших театров три были столичными: московская Мастерская Петра Фоменко и петербургские Малый драматический театр — театр Европы и творческое объединение FИЛЬШТЫ — KOZЛЫ. Остальные — Саратовский академический им. Слонова, Вологодский театр для детей и молодежи и наш. Если провести виртуальный конкурс в двух весовых категориях, то наши «Пять вечером» были на голову выше саратовских. А уж развеселого и бессмысленного вологодского «Старшего сына» (вампиловская пьеса была разыграна с непобедимым оптимизмом комсомольской дискотеки) — тем более.

И все же претензии и к нашему спектаклю предъявлялись серьезные. Были замечания по точности деталей, по пространственному решению, их опускаю. Подробным и полезным был разбор, сделанный московским театроведом Ниной Шалимовой:

— Этот спектакль, — сказала она, — соединил во времени и пространстве два театра, из прошлого и из нынешнего. Здесь есть замечательные черты, свойственные прошлому и нынешнему театру, и есть черты, так сказать, сопровождающие хорошие. Заметны черты академического театра ХХ века со всеми его достоинствами: высокой актерской культурой, внятностью повествования, общим светлым настроем, но присутствуют и инерционность, работа на автопилоте, на готовых актерских красках, готовых вспышках темперамента.

Но я догадываюсь, что в Эстонии, в иноязычной среде, Русский театр несет такую же миссию, как, скажем, несли в 1920-30-е для русских эмигрантов православные храмы во Франции… И он эту миссию выполняет. Судя по спектаклю — с честью!

…В Саратовском театре и Ильин (Юрий Кудинов) больше походил на человека, вернувшегося с Крайнего Севера — жесткого, брутального, готового пустить в ход кулаки, и Тимофеев (Игорь Баголей) выглядел настоящим «командиром производства», не размазней, и Слава (Александр Фильянов) относился к Тамаре (Алиса Зыкина) не как к старшей, а как к человеку, нуждающемуся в защите, но сам спектакль никак не мог собраться в нечто цельное; казалось, режиссер Ольга Харитонова боится повторения того, что было у других — и забывает о юморе, которым насыщена эта пьеса, поступки персонажей были слабо мотивированы, а Тамара — в отличие от нашей Ларисы Саванковой, смотрелась не звездой (хотя бы и чуть поблекшей), а глубоко больным человеком…

И на этом фоне четче просматривалось то, что внес в образ Ильина Ивашкевич: он играл человека, выпавшего из привычной интеллигентной среды и страстно желавшего вернуться туда, в знакомую с юности ауру Питера, и Тамара была для него не только первой и вечной любовью, но и символом этой ауры. Мы, которых насильственно пытаются оторвать от великой русской культуры, ощущаем это с особой остротой.

Уроки Мастера

В прямом смысле — это режиссерская лаборатория под руководством Виктора Рыжакова и Дмитрия Егорова: молодые московские режиссеры с молодыми питерскими актерами ставили за три дня получасовые эскизы по володинским пьесам. В переносном — спектакли Виктора Рыжакова и Льва Додина.

Рыжаков, поставив «Пять вечеров» в Мастерской П. Фоменко, освободил спектакль от примет времени, превратив его в некую вечную историю любви. Он уверил себя, что пьесу Володина можно извлечь из обстоятельств места и времени и лишить терпкого запаха эпохи, ибо эпохи приходят и уходят, а чувства — они на все времена. На сцене действуют души героев, но действуют исключительно через очень интенсивные физические действия.

Манерность Полины Агуреевой, ее типичная для фоменковских барышень утонченность, не свойственная сегодняшнему дню, в спектакле шаржируется, интонации то ломки, то напевны, ее Тамара гротескна, нежная красота актрисы скрыта жуткой прической типа халы (кто постарше — вспомнит!), Тамара ходит как-то неуверенно, бочком, семенит, словно извиняясь за свое существование. Абсолютно принять этот спектакль трудно. Восхититься фантазии и мастерству режиссера и актеров — легко!

И театр совершенно иной природы, глубоко психологичный, и вместе с тем легкий, касающийся заветных струн души почти невесомыми прикосновениями искусных пальцев — «Портрет с дождем» в Малом драматическом — Театре Европы, сценическая композиция и постановка Льва Додина по мотивам киносценария Володина, переплетение судеб, характеров, маленьких трагедий повседневности и в центре почти что юродивая (или почти что святая) женщина Клавдия (Татьяна Шестакова).

Тонкую и горькую володинскую мелодраму здесь рассказывают как поэтическую балладу, герои легко и естественно переходят на чтение володинских стихов, включенных в ткань повествования.

В этом спектакле есть точные и острые наблюдения за человеком и за его природой, но нет обвинения обществу или советскому строю. Все самое жесткое и жестокое здесь будто смыло дождем и временем, струи дождя действительно льются прямо на сцену из-под колосников. Правящий режим был хуже (или так же плох, как нынешний, но по-другому?), а люди — лучше!

Аура фестиваля

— Мужчина, ну что вы мне суете? Я что, полчаса буду сдачу вам искать? Да не надо мне ваших денег! А вы, женщина, чего хотите? Бутербродов с мясом? Кончились бутерброды, на базу не завезли!

Бойкая буфетчица Клава с умопомрачительным декольте торгует бутербродами и водкой по ценам советского времени.

На самом деле Клаву зовут Вика, она аспирантка театроведения, в своей роли буквально купается, не забывая вести наблюдения за публикой.

— Кто-то подхватывает игру, начинает либо возмущаться, либо отвечать в той же манере, но беззлобно — видно, что человек ловит кайф, — рассказывает она. — А некоторые требуют сразу три банки килек по рупь двенадцать. Пробуют нажиться на нашем аттракционе.

— Больше одной банки в одни руки не давать! — следует истошный вопль из очереди.

       * * *
Я по утрам за вас молился,
а вечерами с вами пил.

— это тоже володинские строки.

Поэтому по вечерам — фуршет. Тосты за покойного писателя, за театры, за организаторов, друг за друга.

10 февраля — его день рождения. Дата удивительная: в этот же день родились Всеволод Мейерхольд, Борис Пастернак, Бертольт Брехт. В этот день скончался Пушкин.

10 февраля фестиваль грузится в два минивэна и едет на кладбище в Комарово, на могилу писателя.

Это не поминки. Это друзья пришли поздравить Александра Моисеевича с 93-й годовщиной. Алые и желтые цветы ложатся на снег. Кругом тишина. Сосны в снежных шапках. Мороз и солнце.

Извлекаются бутылки «Флагмана», калибром похожие на снаряды корабельной артиллерии. Закуска.

— С днем рождения, Александр Моисеевич! Хлопнем! — произносит Марина Дмитревская.
(«Хлопнем!» — одна из его любимых присказок.)

Марина наугад раскрывает книгу стихов Володина. «Александр Моисеевич, скажите тост!» И выпадает то стихотворение, две строки из которого я уже цитировал. Вот оно всё!

Свобода.
Это слово буду писать на отдельной строчке,
потому что это важно.
Свобода
уехать туда, где тебя никто не знает.
От мстительных зловещих, которые таят.
Но и от любящих, которые проникают
в душу, где неладно.
Свобода
от энергетических вампиров —
полная несовместимость, —
которые отнимают годы и годы
жизни, которые толкают тебя на необходимые
лихорадочные поступки, за которые потом расплата.
Свобода
от левых, которым вчера можно было все,
и от правых, которым можно почти все сегодня.
Свобода
от общества, в котором нельзя жить и быть
свободным от него.
Не знал еще, что останусь несвободен
от самого себя, глядящего себе в душу.

Спасибо, Александр Моисеевич! И до следующего свидания через год!

Милая Дева Мария, спасибо. Я взял и написал про Льва Троцкого, русского революционера, жившего повсюду и убитого в Мексике в 1940 году. Тут есть цитаты из писем, дневников, передовиц и завещаний. Некоторые слова Троцкий правда произносил. Остальные за него произнёс я, Евгений Бабушкин.

Л.

Вот закрою глаза и увижу лёд.

НАТАЛЬЯ

Брось. Вышло солнце. И крестьяне выламывают лозу. Суази-сур-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.

Л.

Лёд под веком, и вечная степь в снегу, мёртвый тупик, молчание паровоза, двенадцать суток среди метелей. Конвой окоченел. Лёд на сером сукне, лёд на злых молодых ресницах. Помню, у часового ухо отмёрзло до черноты, но он всё пялился в бескрайний лёд и трусил кричать. Дурак.

НАТАЛЬЯ

Очнись. Солнце гуляет по деревням. А именно: Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам. Запиши это.

Л.

Помню: распор ядитель наших похорон, ничто в шинели, большой чин, шпалы в петлице.

НАТАЛЬЯ

Пустые глаза, как рты без зубов. Тонкий, как кнут, спрятанный в рукаве. Кукла человека. Всё хвастался новой формой, выворачивал подкладку, всё показывал шлем изнутри, говорил — а летом у них по уставу фуражки, летом чёрные ремешки на фуражках.

Л.

Петлицы с малиновой окантовкой. Лица сына не помню. Но помню петлицы и ремешки.

НАТАЛЬЯ

Суази-сур-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.

Л.

Аминь. Поезд рвёт чернозём, за окном разбитая на квадраты ночь, и вот, некогда тёплое море, и пароход, забытый во льдах. Серые шинели передают нас из рук в руки, как обрезки червивого мяса. Гражданина Троцкого Льва Давидовича — выслать — из — пределов — СССР. Гражданина Троцкого Льва Давидовича — выслать — из — пределов — СССР. Однажды я забуду поднять веки и они смёрзнутся окончательно.

ХОР

человек
распахнул
рот
распахнул
рот
он орёт
и лежит в снегу
человек
родился
лицом
в сугроб
него
некрасивый
изгиб
губ
мама
дай мне другой
рот
надели
меня
другим языком
мама
крови
хочу
сырой
если
высохло
молоко

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Смердящие подонки троцкистов, зиновьевцев, бывших князей, графов жандармов, всё это отребье, действующее заодно, пытается подточить основы нашего государства.

ХОР

человек
родился
пять
минут
назад
но уже
идёт на суд
человека другие
люди
мнут
теребят
и режут
на колбасу
человека лишают
машин
книг
прокурор
приготовил
мешок
камней
пять минут назад человек возник
через два
часа
ему
конец

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Народы всего мира в великих битвах завтрашнего дня сметут с лица земли, как былинку, врага народа Троцкого и его шайку, где бы она ни притаилась, какие бы новые козни ни злоумышляла, какими бы новыми предательствами, изменами и подлыми делами она им ни грозила.

ХОР

человек
распахнул
рот
распахнул
рот
он стоит
без брюк
на фоне
вьюг
человек
никогда
не врёт
и за это
сегодня
его
убьют
мёртвый
он нехорош на вид
человек
лежит
и плюёт на всех

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Троцкого
Льва
Давидовича
выслать
из
пределов
СССР
выслать
из
пределов
СССР

Л.

Приходил человек, в руках бумага и ничего кроме бумаги.

НАТАЛЬЯ

Новости о Серёже?

Л.

О нём ничего нет.

НАТАЛЬЯ

Что же ты не находишь места?

Л.

Вот что, милая. Вот что. Иду я мимо виноградника. Работает старик, усы до земли. Охает. Что ты, спрашиваю? Сердце болит. Почему болит? Да хозяин. Что, бьёт? Нет, дочь насилует. Свою? Нет, мою. А чего хочешь, спрашиваю? Да есть одна мечта, говорит. Ну же, спрашиваю. Штаны новые, говорит! С бляхой!

НАТАЛЬЯ

Как по-французски бляха?

Л.

Ну а самая, спрашиваю, большая мечта? Так, чтоб не на задницу, а повыше? Да есть одна, говорит. Трактор хочу, говорит!.. Сволочи. Ненавижу Францию.

НАТАЛЬЯ

Не худшее место мира. Не ссылка. Не тюрьма.

Л.

Ссылка. Тюрьма. Вытяни руку — ткнёшься в кирпич. Хода нет.

НАТАЛЬЯ

Суази-сур-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.

Л.

Тюрьма народов. Добро пожаловать. Здесь никто не знает, как по-французски бляха. Знают только простые слова: есть, спать, Бог, ещё, сдохни. Наступает чужая речь. Крестьянину-французу зазорно копаться в навозе, пусть это делают грязные испанцы, нищие итальянцы, тупые поляки. Сам-то он гражданин чистенький, полноценный. Сам-то он наденет новые сине-бело-красные штаны, с бляхой, и будет нюхать ягоды солнца, он забыл, из чего растёт лоза.

НАТАЛЬЯ

Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам.

Л.

А лоза-то растёт из говна и трупов. Французский крестьянин выпил столько вина, выдавленного из говна и трупов, что всё забыл. Всё забыл. Он твёрдо помнит лишь господина Рено. Потому что господин Рено продаёт ему тракторы. Вот cкоплю стопку франков со словами «свобода, равенство, братство» и куплю трактор. Свободой, равенством и братством расплачусь за новенький трактор господина Рено.

НАТАЛЬЯ

Красиво. Не забудь это записать.

Л.

Пустое. Но лозе, чтоб расти, нужно новое говно и трупы — и вот однажды господин Рено покроет тракторы бронёй, и это будут танки. А господин Даймлер покроет бронёй свою продукцию, по ту сторону.

НАТАЛЬЯ

И это запиши.

Л.

Гром грянет, выйдет солнце, я куплю утреннюю газету, а крестьянин покатится по горам, по лесам на бронированном тракторе господина Рено во славу господина Рено, и он будет весело петь, что броня господина Рено крепка, и она крепка, очень крепка, но не крепче снаряда из пушки господина Даймлера. Я вижу горы и леса, изрытые машинами и равномерно покрытые горящими и догорающими людьми, и будет много чужой речи — такая и сякая, и эдакая — потому что перед смертью человек очень разговорчив, все люди.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Пауза.

Л.

Впрочем, Лев Троцкий не скажет этих слов и записаны они не будут. Поняла, Наташа? Прохожий имеет право на отчаяние, писатель — нет. Шум в голове. Скоро ликвидация.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Скоро ликвидация.

Л.

Вот за это крестьяне и прозвали меня идиотом. Ходит, высматривает, злится чего-то. Бессмысленный старик. Над поляками не смеётся, тракторы не продаёт. Я им злость продаю, да только не покупают.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Пауза.

Л.

И у меня были силы всё изменить. Выбросить к чёрту все штаны и тракторы мира. Всё повернуть заново. Сломать эту землю и сделать новую.

НАТАЛЬЯ

Землю без смерти?

Л.

Хотя бы без господина Рено. Вот закрою глаза и не увижу лица нашего сына. Но эти поля и людей в огне я вижу чётко.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Вижу. Чётко.

НАТАЛЬЯ

Новости о Серёже?

Л.

О нём ничего нет. Где ошибся? Ошибки не было. Или — или. Так или сяк. Жить без границ. Границы, выложенные трупами. И всё-таки этот порядок подкопал себя безнадёжно. Он рухнет со смрадом.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Подкопал себя безнадёжно. Рухнет со смрадом.

Л.

Вот это надо записать.

НАТАЛЬЯ

Запиши.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Так и запишем.

Л.

Пустое. Повторы. Мало мяса. Я — говорил: приказываю идти и умереть свободными — и люди шли умирать свободными. Говорил: класс угнетателей обречён погибнуть — и мир распадался под ударами моих армий. Почему слова больше не работают?

НАТАЛЬЯ

Здесь работают другие слова: солнце, гулять, трава, Париж, люблю. Зачем ты жив? Пиши. Жив, чтобы писать. Мир сломают и без тебя. Завтра. А ты ешь еду, держи меня за руку и пиши. Сегодня. Сейчас.

Л.

Шум в голове, лёд в глазах, чужая речь, нет никаких других, нет никакого сегодня, руки увязли во вчера, и я не могу писать. А без меня — не будет никакого завтра. Без меня не будет никакого завтра. Без меня не будет никакого завтра.

НАТАЛЬЯ

Брось. Подожди. Вот что. Сказка! Знаешь, как появился виноград?

Л.

Виноград?

НАТАЛЬЯ

Подожди. Отдыхай. Требую, чтоб ты отдыхал. Смотри на солнце, щурься. Трогай мою руку. Слушай птиц.

Л.

Птиц?

НАТАЛЬЯ

Виноград. Знаешь, как он появился? Собака родила кусок дерева.

Л.

Откуда это?

НАТАЛЬЯ

Из книг. Оресфей, сын Девкалиона, сына Прометея жил себе и жил. Вот как мы. И остался он один. Вот как мы. Он завёл собаку. Вот как нашу. И она родила кусок дерева.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Хорошо было твоим грекам: крепко знали, где напортачили, и погибали со вкусом, со знанием дела, не сходя с места.

НАТАЛЬЯ

И вот Оресфей, сын Девкалиона, сына Прометея в яму закопал этого собачьего сына, и вырос виноград.

Л.

Новости о Серёже?

НАТАЛЬЯ

О нём ничего нет.

Л.

Суази-сур-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.

НАТАЛЬЯ

Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам. Путешествия позади, мы обречены на Францию, и о Серёже ничего нет.

Л.

Вот что, Наташа. Вот что. Приходил человек, в руках бумага и ничего кроме бумаги. Видимо, из префектуры, чиновник с лицом неумелого подлеца. Сыпал намёками. Спросил, читал ли я газеты.

НАТАЛЬЯ

Только и делаешь, что читаешь газеты. И охота тебе знать про новое платье Рузвельта и телят с двумя головами?

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Мы просим нынешнего министра внутренних дел без фраз и без промедления выдворить Троцкого. В случае надобности мы ему поможем.

Л.

В отношениях Франции и Советского Союза, говорит этот человек, наступили перемены. Положительный поворот. Добрая воля. Мирные инициативы.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Во Франции нет места опасному агитатору.

Л.

Троцкому лучше покинуть страну, говорит этот человек из префектуры. Срочно, говорит человек.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Троцкому Льву Давыдовичу.

НАТАЛЬЯ

Я… устала. Мы успеем собрать вещи?

Л.

На дворе тридцать пятый, нравы невиданно смягчились, а Европа так стара и деликатна, серых шинелей не будет. Никаких лишних неудобств, если пропадём тихо. Мы пропадём тихо?

НАТАЛЬЯ

Мы пропадём.

Л.

Ты была со мной в Петрограде, Париже, Лондоне, Вене и Вашингтоне.

НАТАЛЬЯ

И в Стамбуле.

Л.

Впереди ещё много чужих столиц. Много работы!

НАТАЛЬЯ

И о Серёже ничего нет.

Л.

Он, должно быть, уже в земле. Я люблю тебя.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

На воротах виллы третьего дня появилось объявление — «Продаются собаки». Покидая Францию, Троцкий должен расстаться со свирепыми псами, сторожившими его покой. Секретаря, подошедшего к воротам, журналисты спросили: зачем продаются собаки? Быть может, Троцкий нуждается в деньгах?

Л.

Быть может, Троцкий и нуждается в деньгах, но собаки ему, во всяком случае, больше не нужны.

ХОР

море
двигает
корабли
трубы и трюмы набиты людьми
радио
врёт
для фона
мы на местах
для пассажиров с детьми
море ревёт
море
бьют
плетьми
а континенты меняют форму

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Советский народ и вслед за ним и вместе с ним все миллионы рабочих и трудящихся всех стран и всех народов клеймят презрением и ненавистью Троцкого — врага народа.

ХОР

мы состоим из воды
она
кипит
мы
становимся звеньями для
цепи
паром для парохода
злому царю
недолго
море
бить
злому коню
недолго
море
пить
всё
поменяет
форму

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Троцкий — враг народа, — с этим названием после приговора Верховного суда вошел он сейчас в сознание миллионов.

Л.

Ха!

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Проклятием они покрывают его имя. В предвидении великих новых битв с тем большей ненавистью говорят они о нем, укрывшемся под охраной еще не павших капиталистических твердынь.

ХОР

кто-то закрыл глаза и увидел лёд
но
от этого
море
не
встаёт
море
это
прорва
наше время
время лежать костьми
море ревёт
море
бьют
плетьми
а континенты меняют форму

Л.

Вы — жалкие единицы, вы — банкроты, ваша роль сыграна. И отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории.

ХОР

верно неверно
 с моря идёт война
мы поджигаем воду
она
огнеупорна
мы
ещё
 поборемся за времена
люди в земле по горло
земля без дна
а континенты меняют форму

ОБОРВАНЕЦ

Привет, старуха.

СТАРУХА

Привет, оборванец.

ОБОРВАНЕЦ

А у меня два песо. Эй, старуха, хочешь, куплю твою любовь?

СТАРУХА

А у меня три песо. Куплю трёх таких женихов, как ты, оборванец.

ОБОРВАНЕЦ

Эй, публика! Денег дай.

СТАРУХА

Зачем тебе деньги? Хлеба возьмёшь?

ОБОРВАНЕЦ

Давай-давай! Зачем хлеба? В самой главной лавке на самой верхней полке стоит портрет нашего президента. Куплю его, буду вылизывать ему щёки и громко петь.

СТАРУХА

Зачем щёки?

ОБОРВАНЕЦ

А потому что жопу на портретах не рисуют.

СТАРУХА

А зачем петь?

ОБОРВАНЕЦ

От радости.

СТАРУХА

Чему радоваться? Хлеба-то нет.

ОБОРВАНЕЦ

Зато президент есть! В костюмчике! Улыбается!.. Давай любовь.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Разойдись. Всех поколочу. И тебя, старуха. И тебя, оборванец.

ОБОРВАНЕЦ

Зачем ты бьёшь людей, сеньор полицейский?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Люблю это дело. Ты всё плачешь, старуха. Ты всё попрошайничаешь, оборванец. А я всё колочу.

СТАРУХА

Я не плачу.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Что ж тогда глаза мокрые, дура?

СТАРУХА

А у меня убили сына. Расстреляли в далёкой стране и положили мимо земли. Мне снятся его кости и клетчатая рубашка, и глаза плачут сами.

ОБОРВАНЕЦ

А я не попрошайничаю. У меня слишком старые руки и длинный язык. С такими данными только в уличные актёры.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Чепуха. Всё на месте — две ноги, две руки, язык не торчит. Поколочу.

ОБОРВАНЕЦ

Недолго тебе колотить. К нам плывёт товарищ Троцкий на длинном стальном корабле! Враг полицейских и вождь оборванцев. Он сам тебя поклотит.

СТАРУХА

Он вернёт мне сына?

ОБОРВАНЕЦ

Все мертвецы покойники. Но ты станешь меньше плакать.

СТАРУХА

Тогда я пойду за ним. Почему бы не пойти за хорошим человеком?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Чепуха. Троцкий старик и у него жена старуха. Они умирать сюда приехали.

СТАРУХА

Если люди хорошие, почему не положить их в нашу землю.

ОБОРВАНЕЦ

Он ещё поднимет нашу землю! Эй, сеньор полицейский! Не боишься замахнуться так, что дубинка выпадет?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Ничего я не боюсь! Разойдись! Разойдись! Разойдись! Разойдись! Разойдись!

ХОР

человек
распахнул
рот
распахнул
рот
он орёт
и лежит в снегу
человек родился лицом в сугроб
у него
некрасивый
изгиб
губ

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Разойдись!

ФРИДА

Здравствуйте, Троцкий. Была я в этом вашем Париже. Кошачье дерьмо!

Л.

Это точно. Здравствуйте, Фрида.

ФРИДА

Вы что, весь мир объездили?

Л.

Меня выгнали из Советского Союза, Турции, Австрии, Великобритании, Франции, Норвегии. И ещё из Северо-Американских Соединенных Штатов.

ФРИДА

Все эти страны кошачье дерьмо. Вы понимаете? Мексика вас не прогонит. Мексика хочет вас. Слышите?

Л.

Ничего я не слышу. Ночь. Дыхание. Темень.

ФРИДА

Такая моя страна. Такой мой город, самый большой в мире, больше вашего дерьмового Парижа. Громкие люди и тихие улицы. Когда люди выпьют водки, они кричат. Когда их бьют, они молча смотрят в землю. Но сейчас они ждут. Вам дальше не надо бежать.

Л.

Да и некуда. Ещё немного — упаду с кромки. Сошёл с корабля и понял: Новый свет, последний берег. Дышать легче.

ФРИДА

Я сегодня видела уличных циркачей. Думала, будет пьеска про сбежавшую служанку и четыре подзатыльника, а они давали спектакль про то, как Троцкий в Мексику приехал. Они все пьяные были, но это само собой, они же актеры.

Л.

А я вот не понимаю театр. Врут, кричат, руками машут.

ФРИДА

Улица гибнет, все бегают по конторам, прячутся по квартирам и спят в кино. Вы должны их увидеть, этих циркачей, это последние уличные актёры Мехико. Они ставят шатёр поперёк проспекта, катаются по земле и мочатся на ходу, все их боятся, они плюют на сильных и воруют у сытых. Кстати, там много людей из России, бывших белогвардейцев. Сбежали от вас и стали отличными циркачами. Что-то поняли про жизнь. Почему вы грустный?

Л.

Просто я не знаю, что делать. Раньше знал, теперь нет. Трудно.

ФРИДА

Если трудно, если горе, если чёрт знает что, иди к художнику. Он возьмёт доску. Большую такую доску. И нарисует на ней счастье. Большое такое счастье. Надо только рассказать ему всё горе целиком — как хозяин насилует твою дочь, как опухоль жрёт твоё тело, как лошадь умерла. Художник нарисует тебя здоровым, хозяина мёртвым, лошадь живой. Дева Мария услышит молитву, если художник хороший, а доска крепкая. Такой в Мексике обычай. Любите чудеса?

Л.

Ну уж нет. Однажды видел, как Папа Римский исцелял фальшивых калек по радио. Попы торговали грязной водой.

ФРИДА

Попы дрянь. Но чудеса не в лавке церковника. Вот я перед вами со всеми горестями. Где чудо? Где счастливая доска?

Л.

Я вам жаловаться должен, а не вы мне. Вы же художница, а не я.

ФРИДА

Нет, вы. Вы пишете кровью и временем.

Л.

Девочка! Кровь холодеет. А время от меня отказалось.

ФРИДА

Мы будем веселиться. Мы потом всем головы своротим, а вначале будем веселиться. Чтобы очистилась кровь. Есть вкусное мясо, пить вкусную водку, гулять с мужчинами и женщинами. Как ваша жена?

Л.

Спит. В вашей стране опасно-мягкие постели, Фрида. Спасибо, что нас приютили. А где ваш муж?

ФРИДА

Устал. Можно и так это назвать. Диего терпит, когда я сплю с девочками, но не терпит даже присутствия других мужчин, тем более таких. Чувствует запах. Он где-то там, ставит мою сестрёнку задом и передом. Очень страдает и потому трахается с кем попало, вот с сестрой, или совсем с незнакомыми, это всё от особой печали чувств. Ревнует. Он огромный, огромный. У него умные глаза хищника, но у вас, кажется, такие же, он плохой художник, хуже меня и вас, он пишет маслом, а вы кровью и временем. Мы одни в доме. Вы много людей убили?

Л.

Чуть-чуть.

ФРИДА

Говорят, много. Расстрелы. Как можно расстреливать? Пуля это больно.

Л.

Однажды я приговорил одного человека к смерти. Это был первый смертный приговор в Республике. Потом ещё несколько. Знаете, я никогда не видел всех этих покойников. Я видел бумагу и свою подпись на бумаге. Я не очень-то верю в смерть. Смерть это бумага. Теперь где-то далеко есть такая бумага и на меня. И однажды ко мне придёт человек, и я не увижу ничего кроме бумаги. Спрашиваете, как можно убивать во имя будущего, где не будут убивать? Солнце печёт, я моложе, чем вчера и меня не волнуют парадоксы, у меня на них осталось мало времени.

ФРИДА

Пуля — больно.

Л.

Определённо, времени на них нет.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Вчера мне было так плохо, так грустно, ты не можешь себе представить, до какого отчаяния может довести человека такая болезнь, я чувствую омерзительную дурноту и не знаю, чем это объяснить, а иногда — жуткую боль, которая ни от чего не проходит.

ФРИДА

Я волнуюсь, я девчонка. Я ровесница ваших дел. Родилась, а имя Троцкого уже гремело. Война, революция. Вечная ссылка. Вечная! Ссылка! Вы бежали из вечной ссылки в год, когда я появилась на свет. Я видела снег на крыше гор, но как это — бежать по равнине, полной снега? Я росла, а вы бежали по сердце в снегу и готовились вертеть планетой. В десять лет мне приснилась птица с грудями, но без головы. В тот год вы сделали революцию.

Л.

Дикие сны.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Да, это я, именно я и никто другой, это я мучаюсь, впадаю в отчаяние и всё такое. Не могу много писать, потому что очень трудно наклоняться, не могу ходить, потому что ужасно болит нога, от чтения быстро устаю — впрочем, и читать особенно нечего, — остаётся только плакать, да и на это иногда нет сил.

ФРИДА

В год, когда я полюбила глаза хищника и вышла за Диего — вас изгнали из мира, который вы создали.

Л.

И вот я здесь. В мире, который заполнили вы.

ФРИДА

Знаете, кто я?

Л.

Фрида Кало. Художница. Красивая хромая женщина с собачьим лицом. Пламенная троцкистка, как погляжу.

БУМАЖЫЙ ЧЕЛОВЕК

Я заметила, что потеряла зонтик, и мы вышли, чтобы его найти; вот так я и оказалась в автобусе, который разорвал меня в клочья. Столкновение произошло на углу, перед рынком Сан-Хуан. Трамвай ехал медленно, но водитель нашего автобуса был молод и нетерпелив. Трамвай повернул — и наш автобус оказался зажатым между ним и стеной. От толчка нас всех бросило вперед, и обломок одной из ступенек автобуса пронзил меня, как шпага пронзает быка. Какой-то прохожий, видя, что я истекаю кровью, взял меня на руки и положил на бильярдный стол.

ФРИДА

Не знаете, к кому приехали? Не слышали баек про колченогую художницу? Фрида-деревянная-нога?

Л.

Я приехал работать. Здесь, наверно, хорошо работается.

ФРИДА

Леон, я вам расскажу ночь. Мне снилась пустыня и кот. Не каменистая пустыня приграничья, прозрачный кустарник и язвы лачуг, а просто большое место, полное солнца и песка. И там был дикий кот с треснувшим черепом. Красивый. Ещё живой. Ворочался в песке, щурил жёлтые глаза и кричал. Кровавая дыра в затылке. Коты не издают таких звуков. Куда-то ползёт, волочит лапы и кричит. Кричит, ползёт, щурится. Закрыть глаза, взять камень и добить его, но руки были примотаны к телу. Я проснулась — тут, в кровати, в комнате, в доме, в сердце самого большого города земли, и поняла, что это я кричу от боли.

Л.

Все кричат, Фрида.

ФРИДА

Я женщина, сломанная во всех местах. Боль. Катастрофа. Старый врач обнимал мою ногу и считал переломы. Одиннадцать. А ещё дырка в животе, позвоночник в труху и стальная палка во влагалище. Боль. Полжизни со мной. Всю жизнь. Мне будет не страшно умирать, потому что я умираю каждый вечер. Все боятся исчезнуть. Я не боюсь. Мне больно.

Л.

Всем больно, Фрида.

ФРИДА

Плохой ответ. Как вы смеете молчать, когда вам больно? Как смеете, когда мне больно? Сколько боли нужно, чтобы вы заговорили? Вы приехали помирать в тёплые страны или поступите как мужчина? Один день без революции — кровь! Один день без вас —— катастрофа! Со мной это случилось лишь раз, в одном ударе, в крике боли, а с ними, со всей планетой — это каждый день, по капельке боли, огромная сломанная жизнь. Почему вы молчите? Я жду, Троцкий!

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Если так будет продолжаться, то лучше бы меня убрали с этой планеты

ФРИДА

Впрочем, что мне с вас. Однажды вы освободите всех. Рабочих от пота и злобы. Учителей от нищеты и лжи. Врачей от бессильных слез и писателей от бумаги и лишних слов. Что мне с вашей победы? Я-то останусь в рабстве. Освободите меня от тела, Троцкий! Я убью его! Я кормлю его! Я одеваю его. Оно трахается с другим телом, пока я лежу и представляю немыслимые оттенки жёлтого с красным! К чёрту его!

Л.

Я писатель, а не смерть.

ФРИДА

Простите. Простите. Знаете, почему улицы притихли? Знаете, почему молчат циркачи? Они ждут. Люди знают, что к ним приехал вождь мировой революции товарищ Леон Троцкий. Смерть, а не писатель. Он вёл красную от крови армию сквозь снег, который они видели только на крыше гор. Они ждут. Вскиньте кулак и они выйдут на улицы. Народ будет петь, если вы захотите. Народ будет петь ваше имя.

Л.

Сменится музыка — запоёт иначе. Песни дёшево стоят. В Германии миллионы ходят за вскинутым кулаком. И в бывшей моей Республике тоже весело поют, с каждым годом всё веселей.

ФРИДА

Вы нарисовали Республику, а ученики заляпали всё мазнёй. Возьмите ещё одну доску. Я пойду с вами. Буду ваша Фрида, ваша хромая тень. Буду вам кистью. Возьмите людей. У людей винтовки. Нужна красная краска. Президент — жадный и глупый коротышка, ткни его — упадёт, задрыгав ножками. Нужна чёрная краска. Полиция боится. Рабочие приросли к станкам, а конторщики к арифмометрам. Отдирать надо с кровью. Всё содрогнётся от нас. Хотите маленькую коммунистическую республику у подножья гор? Нужна белая краска.

Л.

Бросьте. Подождите. Вот что. Сказка! Знаете, как один фашист целый город захватил?

ФРИДА

Я знаю сказки только про кровь.

Л.

Вы такая молодая, а я такой старый. Я разучился так кричать. Слушайте. Был в Италии один фашист, и недурной поэт при этом. Писал звонко. Сошёл с ума, как все тогда сошли. Собрал солдат и взял город. Жалкий прибрежный городишко с испуганными горожанами. Поэт изящно правил, написал конституцию в стихах, пригласил в министры скрипачей и трубачей, даже палачом у него был ювелир. Потом приплыли другие фашисты, не такие звонкие, развернули свои корабли поудобнее, дали залп по стенам, по ратуше, по дворцу и по всей этой музыке, и поэт сдал свой фальшивый город-государство — реальности.

ФРИДА

Нет.

Л.

Так и было. Город назывался Фиуме, и было это в 1920 году. А поэта звали Габриэле д’Аннунцио, и его книги есть в вашей библиотеке.

ФРИДА

Но он победил. На год, но победил. Это важно.

Л.

Важно, что ему было плевать на людей, если они не играют на скрипке, и был он редкая скотина.

ФРИДА

Я-то вам верю. Но моё сломанное тело не верит.

Л.

Мне не нужен город, Фрида.

ФРИДА

Я знаю, что вам нужно, Леон.

Л.

Мне нужен весь мир.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Так и запишем.

ХОР

мы
рождены
чтоб
мы
рождены
чтоб
мы
рождены
чтоб
мы
рождены
чтоб

Л.

Привет рабочим, колхозникам, красноармейцам и краснофлотцам СССР из
далёкой Мексики.

ХОР

мы
кузнецы
и
мы
кузнецы
и
мы
кузнецы
и
мы
кузнецы
и

Л.

Цель Четвёртого Интернационала — распространить Октябрьскую революцию на весь мир и в то же время возродить СССР, очистив его от паразитической бюрократии.

ХОР

мы
рождены
чтоб
рвать
мясо за станком
падать
в кровать
переворачиваться
кричать во сне
мы
рождены
но нас
нет
нас
нет
когда
жрём
нас
не будет
когда
умрём
нет и не было
тчк
пойдём
позабавимся
неточка

Л.

Достигнуть этого можно только путём восстания рабочих, крестьян, красноармейцев и краснофлотцев против новой касты угнетателей и паразитов.

ХОР

мы
кузнецы
и
мы
делаем прутья
для
тюрьмы
делаем гвозди
для
креста
делаем пламя
для
куста
воры забрали
нашу речь
нашими жёнами
топят печь
наше тело
злой металл
хватит
кузнец устал

СТАРУХА

Охота! Охота! Я видела, мужчина с нежными руками мясника собирал по деревням людей и ружья, он говорил — охота. Пять песо давал! Но я старая, чтобы держать ружьё.

ОБОРВАНЕЦ

На кого охота?

СТАРУХА

На зверя

ОБОРВАНЕЦ

На кошку что ли?

СТАРУХА

Нет.

ОБОРВАНЕЦ

На зайца что ли?

СТАРУХА

Нет. А что, других зверей в Мексике не осталось?

ОБОРВАНЕЦ

В Мексике-то? Нет. Все либо сверкают глазами и воруют соседское мясо, как кошки. Либо прячутся по кустам и срут себе на лапы, как зайцы. Один остался лев, да и тот Троцкий.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Разойдись! Разойдись! А впрочем, сойдись. У тебя есть радио, оборванец?

ОБОРВАНЕЦ

Я сам себе радио.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Слушайте последние новости. В Троцкого стреляли. Стреляли!

СТАРУХА

Он живой?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Окна — в труху. Двери — в труху. Спальню ему изрешетили. Целого места нет. А к Троцкому как раз внук приехал. Говорят, у старика и так поубивали всех детей, а тут пальба, парень выскочил, бац —ему палец на ноге отстрелили. Он такой: "Дедушка!«А дед на полу. Смешно?

СТАРУХА

Он живой?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Никого, конечно, не нашли. Охотники пропали в ночи.

СТАРУХА

Он живой?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Он живой. Пули прошли мимо. Троцкий с семьёй бросился на пол и остался жив. Везёт сукиному сыну.

СТАРУХА

Кто однажды жил — не умрёт.

ОБОРВАНЕЦ

Смерть кактусам!

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

При чём тут кактусы, оборванец?

ОБОРВАНЕЦ

Ура! Ура! Ура! Слава нашему президенту и смерть кактусам!

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Слава президенту! Слава президенту! А теперь объясни.

ОБОРВАНЕЦ

Да это ж кактусы виноваты, что Троцкий живой. Потому что водку делают из кактусов, сеньор полицейский. Я по себе знаю: такая от неё бывает дрожь, что даже хер из рук валится. А тут — ружья. Они-то потяжелее хера. В следущий раз нанимайте трезвых убийц, сеньор полицейский.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Разойдись! Разойдись!

ХОР

мы
кузнецы
и
мы
кузнецы
и
мы
кузнецы
 и
мы
кузнецы
и

Л.

Нам дали еще один день жизни, Наташа.

НАТАЛЬЯ

Вышло солнце. Хочешь покормить кур? Хочешь, почитаем? Хочешь музыки?

Л.

Лучше чаю.

НАТАЛЬЯ

Жарко. Через дорогу сидят крестьяне. Смотрят. Ждут. Щурятся.

Л.

И чего они сидят? Чего смотрят? Чего ждут? Впрочем, я уже не сержусь. Не они, так их дети. Путешествия позади, мы обречены на Мексику. И ни о ком никаких новостей. Это последний адрес Троцкого. Рио Чурубуско, четыреста десять.

НАТАЛЬЯ

Снова приходил этот человек. Вроде бы из новых твоих почитателей. В руках бумага и ничего кроме бумаги.

Л.

Скоро я его приму. Скоро. Трудно быть человеком, с которым всё произошло. Осталось пить чай, разводить кур, целовать тебя. Тихая старость Лейбы Давидовича Бронштейна. А Льву Троцкому осталось несколько строк. Жить в книге. Всё, что осталось. Лечь в книгу. Умереть в книгу. Лицом в бумагу.

НАТАЛЬЯ

Ты мог cпеть и плюнуть кровью посередине песни, чувствуя пулю треснувшими позвонками. Ты мог задохнуться от ярости, заклиная людей на площадях. Ты мог сто раз пропасть где угодно. И я так счастлива, что ты ещё живой. Самый живой человек на свете.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Покончила с собой проживавшая в Берлине дочь Троцкого, Зинаида, по мужу Волкова. Она жила при отце в Турции, но затем получила, по болезни, разрешение на временное проживание в Германии. Срок визы недавно истек, и Волковой было предложено покинуть страну.

НАТАЛЬЯ

И ты рядом.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Оставшись одна в квартире, дочь Троцкого заперлась в своей комнате и открыла газ. В комнате нашли записку следующего содержания: «Позаботьтесь о моём мальчике. Умираю из-за болезни и отчаяния».

Л.

И я тоже счастлив.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Рана еще слишком свежа, и мне трудно еще говорить, как о мёртвом, о Льве Седове, который был мне не только сыном, но и лучшим другом. Но есть один вопрос, на который я обязан откликнуться немедленно: это вопрос о причинах его смерти.

Л.

Выпьем ещё чаю.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Мы живём с женой эти дни так же, как жили всегда, только под гнётом самой большой утраты, какую нам пришлось пережить.

Л.

Читал газеты.

НАТАЛЬЯ

Только и делаешь, что читаешь газеты. И охота тебе знать про новое платье Рузвельта и телят с двумя головами?

Л.

Читал, что Буланова расстреляли. Того, с ремешками. Нашего конвоира. Распорядителя похорон.

НАТАЛЬЯ

Опять просто так?

Л.

Нет. Назвали троцкистом и пустили пулю в спину.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Признан виновным в попытке отравить Н. И. Ежова раствором ртути, который распрыскивал из пульверизатора в его кабинете

Л.

Цирк.

НАТАЛЬЯ

Вот так и Серёжу, наверно, убили.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

…довёл до преждевременной смерти одну из моих дочерей, до самоубийства — другую….арестовал двух моих зятей, которые потом бесследно исчезли. ГПУ арестовало моего младшего сына, Сергея, по невероятному обвинению в отравлении рабочих, после чего арестованный исчез.

Л.

Он такой… Рассказывал… Помнишь?.. Хотел идти в актёры. Это от тебя у него. Я-то не понимаю театр. Врут, поют, руками машут.

НАТАЛЬЯ

Говори, говори.

Л.

А потом Серёжа любил двигатели. Двигатели я понимаю. Я только не понимаю, зачем расстреливать за двигатели. Они видят контрреволюцию в двигателях. В шатунах и шестерёнках. Они не видят, что сами они — контрреволюция. Сами они шатуны и шестерёнки. Шестерёнки и шатуны.

НАТАЛЬЯ

Говори.

Л.

В детстве мне снилось, я первый, один на весь мир человек, и от моего слова зависит всё. Бормочу впотьмах — и от голоса рождаются звери и люди. Назвал чьё-то имя — и вот он рядом.

НАТАЛЬЯ

Назови же.

Л.

Зина. Нина. Лёва. Серёжа.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Тук-тук.

Л.

Я довольно много жил и произнёс довольно много слов. И теперь мне кажется, даже в одинокие минуты, что вокруг довольно много людей, и все смотрят на меня. И ждут от меня… довольно многого. Хотя самим пора бы пошевелиться.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Тук-тук.

НАТАЛЬЯ

Пришёл человек, в руках бумага и ничего кроме бумаги. Что это значит?

Л.

Наташа. Наташа. Наташа. Помнишь тот наш день? Тридать семь чёртовых лет назад?

НАТАЛЬЯ

Было солнце, как сейчас. Был Париж. И ещё совсем мало автомобилей. Я спросила: вы что же, Троцкий, думаете, что никогда не умрёте?

Л.

И я ответил: кто однажды жил — не умрёт.

НАТАЛЬЯ

И я обняла тебя.

Л.

В Мадриде, в одиночной камере, приговорённый к смерти нацарапал женский портрет по камню камешком. Я водил пальцем по этим каракулям и называл твоё имя. На фронте, когда давил Деникин, девчонка с красным пятном на груди орала от страха и смотрела сквозь меня пустеющими прекрасными глазами, похожими на твои. Раздавленная автобусом художница корчилась в руках врача. Миллионы женщин. Мужчин. Друзей. Это всегда была ты. Одна ты.

НАТАЛЬЯ

Спасибо.

Л.

Этот человек — ко мне. Подожди в соседней комнате.

НАТАЛЬЯ

Хорошо.

Л.

Я вас ждал. Довольно долго.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Да.

Л.

Вы что-то принесли. Наверно, рукопись.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Да.

Л.

Сейчас я открою папку, и там будут пустые листы.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Да.

Л.

Бумага и ничего кроме бумаги. Долго вы шли. Я успел многое.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Да.

Л.

Пустое. Дайте бумагу сюда. Я буду читать пустые листы. Буду дёргать пустой рукой. Я повернусь к вам спиной. У вас минута.

ХОР

нет у меня бороды
но я плачу
как будто была борода
пала корова падре
и он плакал
горькая пала на всё звезда
донья че умерла
перед смертью сказала: смерть, не иначе!
да милая да
стыдно
звонкий тростник молчит
так от стыда дрожала в книге книг осина
наши деревни горят
рваные губы
нам говорят из куста
кто-то опять у власти
с дутой трубкой
в шапке крысиной
с ротой солдат
и краденой дыркой вместо рта
звонкий
у нас тростник
огонь горячий
небо
полное
перевёрнутых звёзд
во рту
горит
вода
время
брать на себя
время
власть
и всего себя
иначе —
да милая да!
кто-то лежит в траве
в красной траве
у последней жизни в лапах
кто-то ещё
скачет на фоне неба
ещё
один
удар
есть у меня
дудка из тростника
а у пули женский запах
да
милая
да
верная
да последняя да
звонкий
 у нас тростник
огонь горячий
небо
 полное
перевёрнутых звёзд
во рту
горит
вода
время
брать на себя
время
власть
и всего себя
иначе —
да милая да!
счастье так умереть друзья
ещё
немного
крови
в красную нашу траву ещё
чтоб гуще рос тростник
наша земля пуста и пуста винтовка и каждый пулю словит
но наша сила и наша слава и женщины пляшут для нас одних
звонкий
у нас тростник
огонь горячий
небо
полное
перевёрнутых звёзд
во рту
горит
вода
время
брать на себя
время
власть
и всего себя
иначе —
да
милая
да!
да
милая
да!
да
милая
да!

СТАРУХА

Что теперь будет, сеньор полицейский?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Разойдись! Поколочу! Устроили цирк!

СТАРУХА

Эй, публика! Что будет дальше?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Не слушайте дурную бабу. На вверенном мне участке происшествий не обнаружено. Птиц пролетело — одна штука. Один мужской и один женский крик.

СТАРУХА

Эй, публика! Что завтра?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Театр закрыт! За углом теперь кино. Там всё как настоящее. Приказываю снять маски!

СТАРУХА

Куда нам идти?

ХОР

верно неверно
 с моря идёт война
мы поджигаем воду
она
огнеупорна
мы
ещё
 поборемся за времена
люди в земле по горло
земля без дна
а континенты меняют форму

СТАРУХА

Куда нам идти?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Вникуда! Ничего не будет! Моё время! Моё время! Моё! Маски долой! Разойдись! Разойдись! Пошли! Все! Вон!

НАТАЛЬЯ

Высокое (и всё повышающееся) давление крови обманывает окружающих насчет моего действительного состояния. Я активен и работоспособен, но развязка, видимо, близка. Эти строки будут опубликованы после моей смерти.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

В могилу сошел человек, чье имя с презрением и проклятием произносят трудящиеся во всем мире, человек, который на протяжении многих лет боролся против дела рабочего класса и его авангарда — большевистской партии.

НАТАЛЬЯ

Я сохраняю за собою право самому определить срок своей смерти. «Самоубийство» (если здесь это выражение уместно) не будет ни в коем случае выражением отчаяния или безнадежности. Мы не раз говорили с Наташей, что может наступить такое физическое состояние, когда лучше самому сократить свою жизнь, вернее своё слишком медленное умирание.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Когда советское правительство выслало из пределов нашей родины контрреволюционера, изменника Троцкого, капиталистические круги Европы и Америки приняли его в свои объятия. Это было не случайно. Это было закономерно. Ибо Троцкий уже давным-давно перешел на службу эксплуататорам рабочего класса.

НАТАЛЬЯ

Каковы бы, однако, ни были обстоятельства моей смерти, я умру с непоколебимой верой в коммунистическое будущее. Эта вера в человека и его
будущее дает мне сейчас такую силу сопротивления, какого не может дать никакая религия.

БУМАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Троцкий, организовавший злодейское убийство Кирова, Куйбышева, Горького, стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен, злодеяний. Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона и убийцы на челе. «Правда». 28 августа 1940 года.

НАТАЛЬЯ

Наташа подошла сейчас со двора к окну и раскрыла его шире, чтоб воздух свободнее проходил в мою комнату. Я вижу яркозеленую полосу травы под
стеной, чистое голубое небо над стеной и солнечный свет везде. Жизнь прекрасна. Пусть грядущие поколения очистят ее от зла, гнёта, насилия и наслаждаются ею вполне. Л. Троцкий.

Санкт-Петербург, 2011–2012

Холл торгового центра. Слева – отдел игрушек, кондитерская, зоомагазин. Справа – оружейная лавка, отдел проката карнавальных костюмов, меховой салон. Между ножами и карнавальными костюмами – проход с указателем «WC». Сзади – яркое витражное окно в два этажа (изображение напоминает картину Б. Э. Мурильо «Отдых святого семейства на пути в Египет»). Влево и вправо от окна два прохода. В центре холла, ближе к окну установлена пара массажных кресел. На авансцене длинная железная лавка, справа от нее – мусорка, слева – миниатюрный можжевельник в горшке. Безлюдно. За окном почти вечер.

Из левого дальнего прохода выбегает Сопелка, девочка семи лет. Сопелку играет актер мужского пола, на нем белокурый парик с косичками, голубенькое платье, на ногах белые носочки и розовые туфельки, в руках держит детскую дамскую сумочку. Из-под рукава платья выглядывает край татуировки. Ничего страшного, если актер заранее не побреется. С самого начала игра актера не выдерживает никакой критики – он кошмарно ломается, паясничает, фиглярит, буффонит и скоморошничает**.

Сопелка. Мамулечка, где ты! Папулечка, где ты! (Плачет навзрыд). Мамусенька! Папусенька!

Сопелка садится на железную лавку, рыдает.
Из отдела проката карнавальных костюмов выглядывают двое, Майки (она) и Джексон (он), одеты в костюмы супергероев, у обоих на груди бейджики.

Майки. Джексон, смотри.
Джексон. Майки, смотри.
Майки. Девочка плачет.
Джексон. Отлично. Хоть что-то произошло в этом болоте.
Майки. Тише, не испугай.
Джексон. Идем.
Сопелка (рыдает). Мамусик! Папусик!
Джексон (подсаживаясь к Сопелке). Ты чего, дружок, расплакался?
Сопелка (всхлипывая). Я не дружок. Я потерялась.
Майки. Как «потерялась»?
Джексон. Как «потерялась»? (оглядывает лавку). Кстати, Майки, у нас тут лавочка нормальная такая, прочная.
Сопелка (продолжая рыдать). Я там стояла, потом смотрю – а где мои мама и папа? А их нет!
Майки. И ты испугалась?
Сопелка. Да. Я испугалась.
Майки. И расплакалась?
Сопелка. Да. Расплакалась.
Майки. Побежала их искать?
Сопелка. Побежала.
Майки. Бедняжка.
Сопелка. Бедняжка!
Джексон. И нигде их нет?
Сопелка. Я не везде была. Но там, где я была, их нет.
Джексон. Ну а где ты была, когда потерялась?
Сопелка. Не помню! (Рыдает еще сильнее).
Майки. Как тебя зовут?
Сопелка. Вам-то какая разница? Сопелка я.
Джексон. А ты не сама убежала, Сопелка?
Сопелка (бьет Джексона сумочкой). Что?! Да как ты!? Да я на тебя! И ничего я не убегала!
Джексон. Ну, тихо, тихо. Не дерись, не реви, вытри сопли.
Сопелка. Вот сам и вытри!
Майки. Джексон, ты гад и ужас. (Поворачивается к Сопелке) Сколько тебе лет, деточка?
Сопелка. Сопелке семь.
Майки. Семь – это прекрасно. Мне тоже почти семь.
Джексон. И мне. Будем дружить?
Майки. Я Майки.
Джексон. Я Джексон.
Сопелка. И не надо никаких дружить. И сама я вообще.
Джексон. Вот грубиянка. Тогда мы уйдем и поможем какой-нибудь другой девочке.
Сопелка. Нетушки, нетушки! (Опять рыдает) Я же совсем одна.
Джексон. Признавайся – сама убежала?
Сопелка. Нет! (Рыдает). Помогите мне, пожалуйста. Мои мама и папа, они где-то там (Показывает влево). Или там (Машет вправо). Я запуталась! (Плачет, вытирает лицо подолом платья).

Включается громкая связь. Сильный Мужской Голос зачитывает объявление.

Сильный мужской голос (интонация пилота, рассказывающего пассажирам про высоту над уровнем моря). Уважаемые посетители, прослушайте важное сообщение. Двадцать минут назад в нашем торговом центре потерялась девочка. Семь лет, светлые волосы, розовое платье…
Сопелка (кричит). Голубое! Платье-то голубое!
Сильный мужской голос. …Извините, голубое платье. Девочка, если ты сейчас слышишь это объявление, оставайся на месте и жди.

У Сильного мужского голоса отбирают микрофон.

Голос мамы (диктору, в драке). Она же маленькая! (В микрофон) Сопелка! Сопелка! Мы тебя найдем! Не переживай там, ладно? Стой, где стоишь! Мы скоро придем!
Голос папы. Доченька, солнышко, принцесса моя, мы скоро! Мы уже бежим! Только не паникуй!
Голос мамы. Ни с кем не разговаривай! Стой, где стоишь и жди нас!
Голос папы. Ни с кем не разговаривай!

Сильный мужской голос вырывает микрофон обратно.

Сильный мужской голос (родителям, в драке). Это моя работа! (В микрофон). Уважаемые посетители, просим прощение за беспокойство. Если кто-то из вас видел девочку в розовом платье…
Сопелка. В голубом!
Сильный мужской голос. …Простите, в голубом платье, то просим вас позвонить по телефону: (невероятно быстро) 89817413546.
Майки. Быстрее, Джексон, доставай телефон. Ёк-макарёк, а мой где?
Джексон. Я записываю, Майки, записываю! Ёк-макарёк, мой сел.
Майки. Ты успел? Я нет.
Сильный мужской голос (улыбается). Благодарим за внимание и еще раз просим прощение за беспокойство. Желаем вам приятного отдыха. …Еще раз просим прощение за беспокойство.
Сопелка (пытается повторить). Три, пять, четыре … Восемь, девять…
Майки. Может быть, ты знаешь мамин телефон?
Сопелка. Откуда? Я же еще маленькая! Все. Никто меня отсюда не сдвинет. И никому ничего не скажу. (Зажимает себе рот).
Майки. Да, придется тебе тут посидеть.
Сопелка (закрывает лицо руками). Как страшно! Как страшно!
Джексон. Ну. Мы пойдем. А ты сиди тут.
Сопелка. Совсем обнаглели? Вы обещали дружить!
Джексон. Мы дружим, дружим.
Майки. Закрой глаза и думай о хорошем. Мы скоро.
Сопелка. Ничего хорошего я не знаю! Я еще маленькая!
Джексон. Цыц. Выполняй.
Майки. Потерпи немножко, скоро все закончится.
Джексон. Дружище, ты же не один на белом свете. Вдруг там еще кто-то потерялся. Нам надо проверить.
Сопелка. Как же не одна, когда одна. (Закрывает глаза, проговаривает скороговоркой). Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом эскалатора на станции Балтийская с четвертого января по десятое марта две тысячи десятого года устанавливается особый режим работы вестибюля станции Балтийская по рабочим дням. С восьми до девяти часов вход на станцию закрыт. С семнадцати до девятнадцати часов вход на станцию ограничен. Пожалуйста, заранее выбирайте удобный для вас маршрут.

Майки и Джексон прячутся в отдел костюмов.

Сопелка (открывает глаза). Эй! Где вы? (Пугается, закрывает глаза).

Резко выключается свет, всеобщий вздох легкого испуга. Вокруг тревожные крики: «Ой!», «Мама!», «Где свет?», «Ольга Владимировна, не двигайтесь!». Где-то совсем близко звучит Сильный Мужской Голос: «Друзья, без паники, сейчас все починят».

Сопелка. Страшно! Страшно! Ужасно страшно!

Наступает тишина. Чей-то кашель. Опять тишина. Слабый лунный свет проникает через витражное окно. В холле никого, только Сопелка под лавочкой.

Сопелка (шепотом, быстро). Не страшно, не страшно, вообще даже не страшно. (Закрывает глаза, вслух). Одна бабушка ну… из нашего подъезда, она собрала много-премного игрушек, всяких там старых, ну которые в допотоптное время у деток были. Там у нее медведь, волк, чебурашка есть, есть заяц, Карлсон, два пупсика, таких громадных пупсика, почти как я больших. И она всех их ну… посадила возле подъезда. Там у нас кустики всякие, половина колеса, лавочка тоже. И ну.. они там теперь сидят. А баб Валя, она говорит, что это… что это для нас, для деток. Мама говорит: «Иди у подъезда погуляй». Но там капец страшно! Вот там, там капец очень страшно. «Иди у подъезда погуляй»… Они как дохлые. Мокрые, когда дождь. Некоторые еще и безглазые. Я однажды из окна видела, как они двигались! И когда идешь мимо, то всегда шибко ужасно жутко. (Открывает глаза, храбро). А тут совсем и не страшно.

Включается свет. Всеобщий вздох облегчения.

У массажных кресел появляется молодая девица Мила Пряжкина, убирает табличку «Перерыв». Миле 24 года, выглядит засыпающей и ухоженной. Каждую фразу начинает с «Ну» или с «Ой». Мила сразу замечает Сопелку, которая пытается уместиться под лавочкой. Мила подходит к Сопелке.

Мила. Ой, это не ты потерялась? Ой, и платье у тебя как раз голубое. Ой, или там про розовое говорили? Ну, девочка, ты чего молчишь? Ой, прости, ты, наверно, немая. Ну, точно, а то как бы ты потерялась. Ой, да тут даже если захотеть, то не потеряешься. Ой, а что ты под лавочкой сидишь? Ой, ты, наверно, как его… этот… даун чтоли? Ну, которые глупые дети. Ну, еще и немая. Ну, тогда понятно все.

У Милы застывает взгляд, она теряет интерес к происходящему. Сопелка не отвечает, укладывается под лавочкой во весь рост, поправляет платье.

Мила (очнулась, вздыхает). В общем, такой вот кошмар и ужас.

К массажным креслам подплывает Мадам. Мадам уже не молода, в каждой руке по несколько пакетов, залысины прикрыты шляпкой, на губах красная помада.

Мадам (громыхает). Девочки, а кто здеся на массажах у вас сидит? А? (Протяжно). Девочки! Кто меня посадит-то?
Мила. Ну, иду! Ну, подождите! (Сопелке). Ну ты это, не уходи, я вернусь. Ой, ты ж этот… как его… даун. (Показывает знаками, что вернется).
Мадам. Так, девушка, давайте я вот сюда вот (показывает на кресло побольше). Я на нем в прошлый раз так хорошо полежала. Куда деньги сувать? Вам?
Мила. Ну, садитесь.
Мадам. Включайте на пятнадцать. Ага, вот так, шикарно. Крутите на полную. Уже попёрло? Нет еще? А что я не ощущаю ничего? О! Пошло! О-о-о-о! Ой-ой-ой! О-о-о, да! Уф-у-у! О-о-о-о!

Мадам стонет громко и с большим наслаждением. Продолжает экстатировать и охать до конца сцены. Мила сидит на соседнем кресле, смотрит в пустоту.

Из мехового салона к лавочке спешит молодая Любовница, смотрит в телефон, садится. Из оружейного магазина появляется ЧЕСТНЫЙ Семьянин, тоже смотрит в телефон и спешит к лавочке.

Семьянин (в сторону Любовницы не смотрит). Бэйб, я же говорил, что позвоню.
Любовница (шепчет). Я хотела посмотреть на твою жену.

Мадам стонет. Семьянин молчит.

Любовница. Она на меня так взглянула, что мне показалось, что она все знает. Взгляд всего на секунду, а в нем про тебя, про меня, про нее. И все это за секунду. И она вся нырнула в эту секунду. Такие у нее большие глаза. Лошадиные.
Семьянин. Про тебя она не знает. Андестенд?
Любовница. Андестенд.
Семьянин. Мы с ней пытаемся наладить отношения.

Мадам стонет. Любовница молчит.

Семьянин. Вот, что ты опять?
Любовница. Я просто не удержалась. Сорри.
Семьянин. «Сорри». Фак, здесь сегодня вся моя семья. Я с тобой честен не для того, чтобы ты за мной следила. (Молчит, потом ласково). Ты замечательная. А я честный.

Мадам стонет. Любовники молчат.

Любовница. Может, приедешь сегодня?
Семьянин. Я сегодня не могу, занят. Видишь, я честно говорю об этом.
Любовница. Я пирог испекла. Яблочковый.
Семьянин. Эппл пай, вери гуд. Позови гостей, повеселись.
Сопелка (уткнулась в сумочку, тихо). Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом эскалатора…
Любовница. Девочка, ты что тут, подслушиваешь?! Где твои родители? Они что, бросили тебя здесь?
Сопелка (сбивается, начинает заново). Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом эскалатора…
Семьянин. Тише.

Сопелка и Любовница замолкают.

Семьянин. Ты, правда, позови гостей, развлекись. (Встает, уходит).
Любовница (поднимается, поправляет юбку). Окей. (поворачивается к Сопелке) У него сложный механизм принятия решений. Зато он честный. (Уходит).
Мадам (издает финальный стон, выдыхает). Ой, ну все, девочки, я все. Вы сами, поди, тут, днем и ночью развлекаетесь.
Мила (просыпается). Ой, что? Ой, деньги? Ну, на кресло положите.

Из костюмерного салона выходит Джексон. Одет во фрак, на груди бейдж. Подходит к креслам.

Мадам (поднимается, поправляет юбку). А у вас абонементов-то нет? А то бы я регулярно к вам.
Мила. Ну, какие абонементы, о чем вы?
Мадам. А у вас купить его по-дешевке нельзя?
Джексон (вдруг кричит, громко и бодро). Кстати, у нас в магазине можно приобрести такие кресла совершенно за копейки! Тонна удовольствия каждый день! Половое созревание, климакс – все нипочем с нашими креслами!
Мила. Ой, бешеный.
Мадам. Вы такой красивый – я вам верю.
Джексон. Тогда – прошу за мной.

Джексон уводит Мадам в правый проход.

Мила (подходит к Сопелке). Ой, тебя что, правда, бросили? Ну, вообще это не удивительно. Ну, давай я пока с тобой посижу. Может, уборщица пойдет мимо, я тебя ей отдам – это же теперь дело властей.

Сопелка хочет уйти, Мила держит ее почти силой.

Мила. Ой, ну сиди же.
Сопелка (закрывает глаза, бубнит). Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом…
Мила (пугается). Ой, мамочка. Ой, ужас какой. А ведь еще такая маленькая.
Сопелка. …эскалатора на станции Балтийская с четвертого января по десятое марта две тысячи десятого года устанавливается особый режим работы вестибюля станции Балтийская по рабочим дням. С восьми до девяти часов вход на станцию закрыт. С семнадцати до девятнадцати часов вход на станцию ограничен. Пожалуйста, заранее выбирайте удобный для вас маршрут. (Помолчав, терпеливо закрывает рот и глаза руками).

Из костюмерного салона появляется Майки, одета в черную паранджу, лицо закрыто. Подходит к Миле.

Майки. Девушка, вы, случайно не Мила Пряжкина? Вас там ищут.
Мила. Ой, что? Ой, ужас какой. Я не виновата.
Майки. Я обещала вас привести.
Мила. Ой, ладно. Ой, а девочка?
Майки. С ней все будет хорошо.

Майки уводит Милу. Сопелка залазит обратно под лавочку.

Из кондитерской к лавочке направляются две аккуратные серые старушки. У Ольги Владимировны руки заложены назад, у Надежды Павловны в пиджаке большая брошь-цветок.

Ольга Владимировна (садится). Спасибо вам, Надежда Павловна, за спектакль. Чудные ребята, играют хорошо.
Надежда Павловна (усаживается рядышком). Да, да, Ольга Владимировна. Только это мы с вами вчера были в театре, а сейчас мы в магазине.
Ольга Владимировна. Да, да. Я так и имела в виду – в магазине. Такой хороший магазин, все есть.
Надежда Павловна. Да, да. Все есть.
Ольга Владимировна. А нам все не нужно. Нам что? Нам почти ничего не нужно.
Надежда Павловна. Поклевать что-нибудь, да таблеточек.
Ольга Владимировна. Да, да. А пойдемте в аптеку успокоительные выбирать?
Надежда Павловна. Да, да. Только мы уже выбрали.
Ольга Владимировна. А вы не видели? По ночам показывают про НЛО, что там такая техника, что нам до нее еще далеко-далеко. И вот они, главное, летают-летают, и сразу раз! – и пропали. Как они там? Куда они залетают? Были ли они там?

Надежда Павловна. Да, да. Бедные зеленые человечки.
Ольга Владимировна. Ох, Надежда Павловна, какие зеленые человечки? И вовсе такие же, как мы. Богом созданные, смертные.
Надежда Павловна. Да, да, как же иначе. Смертные.
Сопелка (тихо, под лавочкой). Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом эск…
Ольга Владимировна. Смотрите, Надежда Павловна, – тут девочка.
Надежда Павловна. Чей-то внучок.
Ольга Владимировна. Внучка, Надежда Павловна.
Надежда Павловна. Да, да, Ольга Владимировна, – внучка, я так и сказала.
Сопелка. Я дочка, а не внучка. Мамина и папина.
Ольга Владимировна. Ну, прячься, прячься, мы тебя не выдадим. Какой голосок, Надежда Павловна.
Надежда Павловна. Что, Ольга Владимировна?
Ольга Владимировна. Голосок звонкий. А наш, говорю, уходит.
Надежда Павловна. Стареем.
Ольга Владимировна. Да, да, даже голос дряхлеет. Как волосы, как кожа.
Надежда Павловна. Да, да.
Ольга Владимировна. И вот, Надежда Павловна, вы понимаете, что ведь я не хочу выть, а вою.
Надежда Павловна. И я не хочу выть, а вою.
Ольга Владимировна. Все старики как потрепанные волки. Воют, тявкают.
Надежда Павловна. Да, да. Как волки.

Майки и Джексон выглядывают из левого прохода. Одеты в ростовые куклы капсулы и градусника.

Майки. Внимание! Внимание! Только сегодня!
Джексон. Новые слуховые аппараты!
Майки. Успокоительное в подарок!
Ольга Владимировна. Слышите, Надежда Павловна?
Надежда Павловна. Да, да, слышу, хорошие ребята.
Ольга Владимировна. Можно сходить посмотреть.
Надежда Павловна. Да, да. Не помрем, если сходим.

Старушки уходят за Майки и Джексоном, Сопелка остается под лавочкой.

Сопелка (бормочет). Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом эскалатора на станции… на станции Балтийская с четвертого января по десятое марта две тысячи десятого года устанавливается особый… (засыпает).

Сопелке снится сон. Она сидит на лавочке в торговом центре.

Сопелка. Мама! Папа!
Голос мамы. Я здесь, Сопелка!

Сопелка идет в оружейный магазин.

Голос папы. Сопелочка, я здесь! Иди сюда!

Сопелка выходит из кондитерской, идет в отдел игрушек.

Голос мамы. Сопелка, скорее! Я здесь!

Сопелка выходит из зоомагазина, бежит в меховой.

Голос папы. Принцесса! Я здесь! Торопись!

Сопелка бежит из туалета в костюмерный. Еще одна Сопелка бежит из магазина игрушек в меховой салон.

Голос папы. Сопелка, спаси! Скорее!

Три Сопелки бегут из отдела в отдел.

Голос мамы. Помогите!
Голос папы. Крокодилы!
Голос мамы. Паникадило!
Голос папы. Быстрее!
Голос мамы. Не успеешь!
Голос папы. Где же ты?!
Голос мамы. Ты-ты-ты!

Сопелка выбегает в центр холла, заплаканная.

Сопелка. Что это за лабиринт вообще? Где хозяин? Хозяин! Начальник!

Сопелка забегает куда-то, выбегает из другого места.

Сопелка. Кто здесь хозяин? Эй! Эй!

Сопелка спотыкается, падает.

Сопелка. Ой. Мои ножки! Какие тяжелые туфельки!

Рядом появляется постаревший Майкл Джексон.

Майкл Джексон. А вот и я – Лопшо Педунь!
Сопелка. Нет, я знаю тебя. Ты же Майкл Джексон.
Майкл Джексон. Нет, нет. Я Лопшо Педунь, удмуртский парень.

Майкл Джексон танцует удмуртский танец на лавке.

Сопелка. Это все не настоящее, это все не настоящее. Как там? Милые люди…? Уважаемые господа…?
Майкл Джексон. Какая грубиянка. Зажарю тебя в печи, да съем с калачом.
Сопелка. Почему мои туфельки такие тяжелые?
Майкл Джексон. Может, ты ходить не умеешь?
Сопелка (с трудом идет к лавке). Майклуша, Джексончик, дорогулечка. Мои мама и папа, они…
Майкл Джексон. Цыц. Нету их, ты же знаешь. А тебя я зажарю и съем. Соломой ноги перережу, блинами голову изломаю, кишкою брюхо пропорю.
Сопелка. Что, они умерли, да? А мне что делать?
Майкл Джексон. Иди у подъезда поиграй, подожди.

Молчат.

Майкл Джексон (вздыхает). Поиграй со мной? Давай в загадки.
Сопелка. Вы тут хозяин, да?
Майкл Джексон. Ой, заткнись. Ну нет тут хозяина.
Сопелка. Тогда не надо загадок. Если я принцесса, то могу делать все, что захочу, иначе какой в этом смысл?
Майкл Джексон (капризничает). Ну, пожалуйста! Ну, принцесса! Ну, ради короля.
Сопелка. Верни меня обратно, гадина!
Майкл Джексон. Первая загадка. На золотом крыльце сидели папа, мама и Сопелка. Папа упал, мама пропала – кто остался на трубе?
Сопелка. Я осталась.
Майкл Джексон. Неправильно – ты убежала! (Танцует удмуртский танец на лавке). Вторая загадка. Русские, татары и удмурты всегда жили и будут дружно вместе жить, но это не значит, что колониальное угнетение со стороны кремлёвских ублюдков должно продолжаться. Рашка – это говнистая империя, и ей место на свалке истории. Она точно должна развалиться. А дружба останется и даже укрепится. Так?
Сопелка. Пи-что? Пи-я пи-те-пи-бя пи-не пи-по-пи-ни-пи-ма-пи-ю.
Майкл Джексон. Пи-я пи-го-пи-во-пи-рю, пи-что пи-все пи-ра-пи-зва-пи-ли-пи-ва-пи-ет-пи-ся, пи-а пи-ты пи-те-пи-перь пи-со-пи-би-пи-рай. (Поет) Пипл сей, я нот окей, коз я лов сач элементари сингс… Итс бин май фэйт ту компенсэйт фор зе чайлдхуд, я хэв невер ноун.
Сопелка. Давай уже ешь меня.
Майкл Джексон. Погоди. Потерпи. Послушай. (Подсаживается поближе, достает нож). Третья загадка.

Сопелка просыпается, садится на лавочку.

Из правого прохода выходит Женщина без возраста и ее сын Даня восьми лет. Женщина запущенна и слабовольна. Даня гиперактивен, одет в темное, на спине – новый ранец.

Женщина. Даня, давай посидим. Иди на лавочку садись. Посидим, да?
Даня. Чтобы ножки не отвалились?
Женщина. Чтобы не отвалились. (Копается в пакетах). А то упадешь, ноги сломаются – как потом на танцы будешь ходить? (Протягивает Дане банан). Держи.
Даня (показывает на Сопелку). А ей?
Женщина. А у нее своя мама есть. Девочка, ты чейная?
Сопелка (сквозь зубы). Ничейная.
Женщина. Бомжичка что ли? Сирота?
Сопелка (все-таки разжимает рот). Тетя, кушайте свой банан.
Даня. (Сопелке). Какая ты чистенькая. Давай тебе татуировку налепим?
Сопелка. Сам себе лепи что хочешь. Меня нельзя трогать.
Даня. «Нельзя». Гадкая. Смотри – у меня есть уже. (Закатывает рукав – показывает татуировку)
Сопелка. Не настоящая. (Актер поправляет рукав платья, чтобы не было заметно татуировки).
Даня. Как тебя зовут?
Сопелка. Никак. Отстань.
Женщина. Даня, не лезь к девочке. Видишь, она злая.
Сопелка. Просто мне разговаривать нельзя. Потерялась я. Сижу, жду, когда меня найдут.
Женщина. Это еще что. Вот у нас в Братске история была. Родители приехали с ребенком посмотреть на ГЭС – ГЭС-то у нас ужас какая высокая. Так вот, приехали они туда, решили сфотографироваться на память. Папаша, значит, фотографировал, а мамаша поставила ребенка на край, там еще тогда решеточка слабенькая была. Ну и упал ребенок через эту решеточку. Перевалился туда, вниз, ага. Вместо ребенка один ветер на фотографии. Так что ты девочка, еще радуйся, что ты в магазине сидишь, а не на ГЭС.
Сопелка. Я не хочу это слушать вообще! Я же маленькая! Как вы не понимаете?
Женщина. Дань, складывай в пакетик кожуру.
Даня. Может, тебя специально оставили здесь? Тебя оставили, а себе добрую пошли искать.
Сопелка. Нет, они ищут меня!
Даня. Или ты у них приемная. Ну, когда себе чужих деток берут, знаешь?
Сопелка. Я не приемная. Я самая родная.
Даня. Приемник! Приемник! Приемник!
Женщина. Дань, не ори, пожалуйста.
Сопелка (закрывает глаза, вслух). «Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом…
Даня. Эй, эй! Смотри, у меня какой ножик есть. (Достает из ранца складной ножик)
Женщина. Данила, твою мать! Давай только осторожно.
Сопелка (сбивается, открывает глаза, снова закрывает, вслух). «Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом эскалатора на станции Балтийская с четвертого января…
Даня. Эй, эй! Слышишь? Хочешь, загадку загадаю?
Сопелка (останавливается, открывает глаза). Какую?
Даня. Сырополные глаза у кого?
Сопелка. Сырополные? Это как?
Даня. Это у тебя такие. Глаза, полные сыра.
Сопелка. Это хорошо или плохо?
Даня. Хорошо. Смотри, какой ножик есть.
Сопелка. Отстань, пожалуйста. (Закрывает глаза, вслух). «Уважаемые…
Даня. Грубиянка. Смотри, какой острый. (Проводит ножом Сопелке по руке).
Сопелка. Ай! Ты чего? Ой, кровь! (Плачет). Какой ты глупый!
Женщина. Засранец мелкий! Вот поэтому тебя девочки и бьют!

Из отдела проката костюмов выходит белокурая парочка – Майки и Джексон. Майки в костюме лисы Алисы, Джексон в костюме кота Базилио.

Женщина (Майки). Девушка, где тут аптека?
Майки. Кажется, там. (Показывает вправо)
Женщина (Сопелке). Так, девочка, сиди тут. Возьми платочек, держи вот так.

Женщина с сыном уходят.

Майки. Ай-ай-ай, Сопелыч. Ты где это так поранился?
Сопелка. Да вон все из-за того дурака. (Кричит Дане). Ножи-то острые, дурак! (Майки и Джексону). Вы их нашли?
Джексон. Кого?
Сопелка. Мою маму, моего папу.
Джексон. А, ты всё про них. Нет.
Майки. Но они уже идут сюда.
Сопелка. Да?
Майки. Джексон, ты же видел, как они сюда идут?
Джексон. Да, Майки, мне кажется, я видел, как они сюда идут.
Майки. Рану надо помыть, платочком замотать. (Тянет ее в сторону туалета).
Сопелка. Нет, нельзя! А вдруг они придут?

Майки силой ведет Сопелку в туалет.

Джексон. Не бойся, Сопелыч, я буду сидеть тут и всех людей спрашивать: «Вы родители Сопелки? Вы родители Сопелки? Вы родители Сопелки? Вы родители Сопелки? Вы родители Сопелки?».

Майки уводит Сопелку. Из левого прохода выходят красивая мама и сильный папа.

Мама (немножко плачет). Знаешь, папа, мне сегодня сон снился, будто Сопелка ходит по дому и окна считает. Все понять не могу, хороший это знак, или плохой?
Папа. Ну, тише, мама, не плачь. Мы найдем ее.
Мама (всхлипывает). А здесь мы еще не были. Посмотри вокруг хорошенько.
Папа. Да, мама, мы здесь еще не были. Давай спросим у этого кота. (Джексону). Извините. Эй, простите. Уважаемый, вы не видели тут белокурую девочку семи лет?
Джексон (с сильным акцентом). Шьто, простьитье?
Папа (громче). Извините, говорю, вы не видели тут девочку с беленькими волосиками в голубеньком платье. Семи лет.
Джексон. Изьвьиньитье. Я нье поньимать. (Улыбается).
Мама. Не понимает.
Папа. Иностранец, мать его.

Мама с Папой заглядывают поочередно во все отделы магазинов.

Папа. Может, она сама убежала?
Мама. Не пугай меня.
Папа. Ну не украли же ее.
Мама. Боже, боже, как ей страшно! Она же еще такая маленькая! Это же травма на всю жизнь!
Папа. Найдем. Весь мир обойдем – и найдем.
Мама (показывает в правый проход). Может, спросим у уборщиц? Может, они ее видели?
Папа. Она где-то рядом. Сходим туда и вернемся.

Джексон глупо улыбается. Папа с Мамой уходят. Появляются Майки и Сопелка.

Майки (чистит орех). Сопелыч, малыш, ты знал, что пока чистишь орех, можно успеть загадать желание?
Сопелка. Не успеваю! Подожди! Стой! Не так быстро! …Я не успела.
Майки (протягивает очищенный орешек). Будешь?
Сопелка (вздыхает, берет орешек). Спасибо.
Джексон. Никого не было. Наверно, они вот-вот придут.
Сопелка. Не может же быть так, что они совсем не придут?
Майки. Не может.
Джексон. Не может.

Молчат.

Майки (всплескивает руками). Инкассация!
Джексон. Инкассация!

Майки и Джексон убегают. Сопелка остается одна.

Возвращаются Женщина и Даня.

Женщина. Так, девочка, пойдем в аптеку.
Сопелка. Не нужно, я потерплю. Я же не такая уж беспомощная. Мне главное тут быть.
Женщина. А, тебе уже помогли. Сын такой неосторожный – так и думала, что или сам порежется или кого другого пырнёт. Что теперь родителям твоим говорить?
Сопелка. Ничего страшного, я же жива.
Даня (подходит к Сопелке). Девочка, прости, пожалуйста.
Сопелка. Ладно, только ты больше так не делай, а то было больно.
Женщина. Ой, я так испугалась, так испугалась. Ты не видела тут пакетик с бананом? Где же он?

Женщина ползает под лавочкой. Подходит Семьянин.

Даня. Папа!
Семьянин. Вот вы где! А я вас ищу, любимые мои, хорошие. Ты чего там потеряла, любимая?
Женщина (поднимается, поправляет юбку). Да так, херню одну. Уже не важно.

Семьянин, Женщина и Даня сидят, обнявшись. Возвращаются Мила и Мадам, Мила бросается под лавочку, что-то ищет.

Мадам (роется в сумочке). Ой, девушка. Ой, ёперный театыр, вставайте. Я нашла свой кошелек. В сумке за подкладку закатился, представляете?
Мила (поднимается, поправляет юбку). Ой, ну вы вообще. Только больше так не делайте, а то обидно.

Мила и Мадам садятся. Возвращаются Старушки.

Ольга Владимировна. А зачем мы сюда шли, Надежда Павловна?
Надежда Павловна. Да кто его знает, Ольга Владимировна.
Ольга Владимировна. О, и внучка здесь.
Сопелка. Дочка.
Ольга Владимировна. Дочка, дочка.

Старушки садятся на лавочку. Появляется Любовница.

Любовница. Вы не видели тут девочку?
Сопелка. Вот она я.
Любовница. Девочка, ты прости, что я накричала на тебя, ладно? Ты, наверно, потерялась, да?
Надежда Павловна. Да, да, она потерялась.
Сопелка. Уже почти нашлась.
Женщина. Девушка, да вы не стойте, тоже садитесь.
Ольга Владимировна. Будем родителей ждать.

Все молчат.

Сопелка. Уважаемые…
Женщина (прерывает). Недавно такой замечательный тост слышала. Какая-то фраза там была, прям ах!
Ольга Владимировна. Про жизнь?
Мадам. Про здоровье?
Любовница. Про любовь?
Женщина. Нет, про счастье. Как же там было… Про счастье, да. Эх, не помню. А ну-ка, Дань, лучше расскажи стишок. Мы вчера с тобой учили. Ну. Как там?
Даня. Ну мам.
Женщина. Давай, давай. Не все же людей резать, надо и культуру показать.
Даня. Как там?..
Женщина. У ежа…
Даня. У ежа ежиха
Знатная портниха.
Волку пасть заштопала,
Чтоб не сильно хлопала.

Начинает мигать свет. Слышен скрип опорных балок.

Даня. Тихо, мама, не двигайся!
Сопелка (встает, откашливается, с расстановкой). Уважаемые пассажиры! В связи с ремонтом у нас тут особый режим работы. По рабочим дням вход на станцию ограничен. По выходным гуляем, где хотим. Но вообще лучше не бегите по эскалатору. И, пожалуйста, думайте заранее о своем пути следования.

Все замерли, молчат.

Сопелка. Я вообще-то сама ушла. Ну, просто интересно стало. Понимаете? Это потом я испугалась. А сначала-то сама.

С потолка сыпется штукатурка. Все пугаются, вскакивают с места.

Сопелка. Понимаете? Я сама. (Только сейчас замечает, что рушится потолок, успевает залезть под лавочку).

Все в панике разбегаются. Потолок рушится. Железную лавочку заваливает обломками. Лампы сверкают искрами. Горит дымным огнем можжевельник. Тишина, темнота.

Сопелка (тихий голос из-под лавочки). Помогите. Спасите. (Кашляет, пытается выбраться). Кто-нибудь! Меня завалило! Я здесь!

Появляются Майки и Джексон, без костюмов, в самой обычной одежде, с рюкзаками. Слышат Сопелку, но не подходят.

Сопелка. Что-то горит. Слышите? Что-то горит!

Тишина. Сопелка пытается выбраться из-под лавочки, ничего не выходит.

Сопелка. Я как в гробу. «Уважаемые пассажиры, в связи с ремонтом…» Нет, не работает. Зимой в сугроб вот также упала – папа откопал тогда. Смешно было. Эй! (Молчание). День-дребедень. Закопали, а я-то живая! Слышите!

Рушится витражное окно. Сопелка еще раз пытается выбраться, но не может. Майки и Джексон наблюдают.

Сопелка. Папа упал, мама пропала – кто остался на трубе? Я осталась. Буду за хозяйку. Большая хозяйка, маленький дом – страна возможностей. Темнота и камни, камни, камни – куда их деть? Надо строить. Уважаемые пассажиры, начинаем ремонт. Тут будет стол, тут – стул, а с этой стороны – кровать. Так, что тут у меня в сумочке? Хоть бы одна полезная вещь попалась: ни лопаты, ни фонарика. Ладно, укроюсь сумочкой, буду спать сладко, видеть сны. Утром вставать, жить. В гости будут мышки приходить, таракашки, будем с ними ремонт делать, выроем туннель в сказочное подземелье. Они замечательные, я честная. О! Банан! Рано помирать собралась. Впереди еще школа, институт, любовь, большое будущее и счастливая смерть.

Сопелка в третий раз пытается выбраться, просовывает из-под обломков руку, в руке белый парик с косичками.

Сопелка (машет париком). Я здесь! Люди! Я жива!

Майки и Джексон подходят к Сопелке, помогают ей выбраться.

Майки. Так и думали, что ты здесь. Ты как?
Джексон. Так и думали, что ты здесь. Ты как?
Сопелка. Жива.
Майки. Тогда дальше сама?
Сопелка. Сама.

_____________________
*Парентэктомия – (в психотерапии) изоляция ребенка от родителей. Может происходить как специально (при неблагоприятной обстановке в семье), так и не специально (например, при разводе).
**Следует отметить, что актер, играющий Сопелку, начиная уже со второй сцены, постепенно улучшает свою игру. К концу спектакля зритель твердо верит в то, что перед ним – маленькая девочка.

На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.
Мандельштам

а поле битвы — сердца
Достоевский

Обыкновенная довольно захламлённая комната, освещенная парой икеевских свечек на столе, ночным маревом города, переменчивым светом рекламы на доме напротив. Входит Таня. Вносит из-за двери пыльную стремянку, ставит её посередине, поднимается и начинает без особенной сноровки ввинчивать лампочки, немного путаясь в проводах плеера. Всё это время она напевает, явно не слишком сосредотачиваясь на смысле, например, такое:

…Доктор дал приказ
Написать рассказ:
Кто я — кукла или фрик?
Но вряд ли я смогу,
Ведь я всю жизнь бегу
От Мальвины к Лиле Брик.
И пусть во мне поёт
Сердце мимо нот:
Я ни при чём — оно само.
И пусть живут во мне
Лезвие и нерв.
Dolce vita never more
(Группа «Ундервуд»).

Из-за кровати, за которой стоят какие-то коробки, уже давно неуклюже вылез Юра, несколько запылившийся. Он не знает, что предпринять и действует нелепо: подходит к лестнице и поглощёно вглядывается в лицо Тани. Таня долго не замечает его из-за плеера и из-за того, что смотрит вверх и свет слепит глаза. Потом, конечно, всё-таки замечает. Громко вскрикивает, теряет равновесие, чуть не падает с лестницы. Юра удерживает её. Теперь Таня стоит на верхней ступеньке и в испуге смотрит на него. Он держит её за щиколотки.

Таня (машинально; искренне). Спасибо! (Пауза).

Юра (оправдываясь). У вас там звонок не работает. Веревочкой обмотан. Поэтому я открыл своим ключом.

Таня. В смысле отмычкой что ли? Я закричу — соседи сбегутся: тут прекрасная слышимость. (Говорит, а сама, щурясь, всматривается в него)

Юра. Что да, то да.

Таня (опомнившись). Отпустишь, наконец? Чего ты так смотришь?

Юра. Я? Я удивился, увидя вас так вдруг… (Подбирая слово). Оторопел.

Таня. Почему ты так говоришь? У меня от света эти круги до сих пор зелёные перед глазами. Но мы ведь не знакомы? Хотя такое знакомое лицо… Почему о-торо-пел?

Юра. Узнал. Не сразу, но узнал.

Таня. Да где ты меня видел?!

Юра. На портрете. (Виновато). У вас там фотографии лежали на столе — я искал… искал одну вещь и увидел портрет.

Таня. Так, всё хватит. Отпустите. Так. Тоже мне чудо: похожа на собственную фотографию! Теперь отойдите на пять шагов. Ещё! вон туда к самому окну. Руки вверх поднимите и стойте. Ничего смешного — не шевелитесь. (Юра выполняет все её указания, Таня спускается, собирает стремянку и, прикрываясь ей, как щитом, отступает к двери — спиной, не выпуская его из виду).

Юра. Я и не смеюсь. Но вы не должны меня бояться — я всё объясню. Да мне кажется, вы и не боитесь…

Таня. Вы залезли в комнату воровать и стали рассматривать мою фотосессию. Думаете, правдоподобно? Или… вы что за мной следили?

Юра. Нет, не фотосессию. Только один портрет.

Таня. Какой? Почему один? Что за портрет такой? (Уже забыв об осторожности, Таня подходит к столу, где лежат довольно шаблонные фотографии). Ну! Так какая из них? Что ли вот эта в купальнике?

Юра. Её там уже нет. Дело в том… в общем, и правда украл.

Таня. Покажи!

Юра. Можно? (имея в виду поднятые руки).

Таня. Да, да, показывай! (Подходит к нему. Юра достаёт портрет (неожиданно бесхитростный)). И что здесь? Что? (С мольбой, едва ли не со слезами в голосе) Что ты видишь?

Юра. Лицо у вас здесь такое, как будто… такое, ну… Я думал: неужели и на самом деле бывает?

Таня (Замирая). И что?

Юра. Сначала сомневался. (Пауза). А потом разглядел. Теперь уже точно. (Говорит это с какой-то братской нежностью, смотрит в глаза бесцеремонно. Пауза.)

Таня (Затаив дыхание). А какое?

Юра (долго смотрит на неё смущённо). Ну такое… это… грустное…

Таня (Выдернув из его рук фотографию). Так, всё! «Грустное!». Скажи, пожалуйста, кто ты такой?

Юра. Ну… в общем-то это просто мой дом; моя комната. (Продолжает разъяснять, потому что его не останавливают) Я здесь живу. Жил. Можно? (Роется в сумке). Она досталась мне от родителей (протягивает паспорт). Юра. И здесь должны были оставаться мои вещи…

Таня. Почему же ты не сказал сразу? Так тебе некуда идти! А я тебя вором! Тетка твоя хороша: «да, записано на племянника, но не волнуйтесь, его выпустят не раньше, чем через год»… Я сняла у неё комнату. А почему Юра? Здесь написано Георгий.

Юра. Пока Юра.

Таня (продолжая рассматривать паспорт). Ох ничего себе, а я думала тебе лет восемнадцать. Извини…те.

Юра. Ничего, говорите как вам удобно.

Таня. Ладно, тогда и ты на ты. Таня. Ты, наверно, устал? Надо, наверно, что там, чаю? А ты случайно не сбежал?

Юра. Нет. Я-не-сбежал. Меня отпустили. Я ответил на все вопросы теста, я сказал им, что мир создан Богом, федеративное устройство нашей страны не тирания, и таблица Менделеева истинна.

Таня (искренне). Сложный тест.

Юра. Я признан нормальным. Моя нормальность о-сви-детельствована. Я имею полное право вернуться домой. Ой… простите. Не подумайте, я вас не гоню. Но что же нам делать?

Таня (вдруг заметив беспорядок, начинает его разбирать несколько сконфуженно). Я тебя на улицу, ясное кино, не выгоню. А ты меня? (Юра смущённо бубнит что-то, что должно означать «как можно?»). Кровать у меня… у тебя довольно широкая. До утра можно потесниться. Что ты так смотришь?

Юра. Вы не опасаетесь оставлять на ночь незнакомого человека?

Таня. Да что же я не вижу, что ты приставать не будешь? Ну не смотри так. Не обижайся. Ну хочешь, скажу тебе: я, на самом деле, так обрадовалась, что ты никакой не вор! Мне было бы страшно жалко. (Смеётся внезапной наивной откровенности). Если хочешь, можешь первым в душ пойти. Там уже свободно обычно после двенадцати.

Юра. Нет, Таня, я хотел бы… Слушайте: мне правда очень нужно найти то, что я ищу. Две вещи. Не могли же, в самом деле, их выбросить!

Таня. Вещи? Нет, вещей не было. Была какая-то странная шту…

Юра. Где она?!

Таня. Не переживай, сейчас найдём. Куда-то я её задвигала… Сейчас вспомню.

(Таня начинает искать по углам, Юра теряет терпение, тоже ищет, всё разбрасывая. В процессе поисков Таня пытается «занять» Юру).

Я у тебя месяца полтора всего тут живу. Как в Москву приехала только в хостеле всё — восемь человек в комнате. Работу искала. И нашла поблизости как раз. В клубе тут одном. Но, знаешь, мне не понравилось. Только три вечера поработала и решила: всё, не могу. Ничего такого особенного, но как-то… Зато вот комнату удалось снять… Знакомый один помог немножко; как раз в клубе познакомились; но он хороший. Он говорит, я дура, что ушла. Но я решила: лучше пока сигареты в промо-акциях раздавать; правда. Не знаю, что дальше, но пока так. На гонорар вот фотосессию сделала, разношу по агентствам, и, знаешь, я уже почти прошла кастинг на одно дефиле. Последний тур остался.

Юра. Гм.. (После небольшого молчания). Если полтора месяца назад, приборы были на месте, вы же их не выбросили?

Таня. Что? Нет, конечно, нет. Постой, погоди-ка. О, да вот же эта штука. Вся в целости. Только запылилась немного. (Выдвигает немыслимое нагромождение реторт)

Юра. Осторожней!

Таня (следом выдвигает вместительный бокс). Ещё это. Только оно было заперто…

Юра (весь уходит в осмотр реторт). Вы можете идти в ванну, Таня. Я не буду ложиться. Мне нужно поработать. Я постараюсь вам не помешать. Пожалуйста, идите.

Таня нехотя, не найдя предлога, чтобы остаться, уходит. Юра отпарывает от обшлага подкладку, достает ключ, открывает бокс. Осматривается, куда бы поставить агрегат. Смахивает со стола ворох фотографий.

Юра (сердясь на себя, бормочет). Как некстати. (Начинает нервными, но верными движениями ладить друг к другу реторты). Чёрт его знает, не окислились ли за полгода реактивы. А главное, чёрт его знает, смогу ли я держать себя под контролем, чтоб не вышло, как в прошлый раз, чтоб опять не сорваться. Как минимум не кричать. Надо ждать, пока заснёт. Интересное кино: дефиле. Де-фи-ле. Туда же! Рот что ли себе перед экспериментом заклеить? Тогда из-за стенки психбригаду вызвали, а тут прямо в одной комнате… Некстати, эх, как некстати!

Входит Таня

Таня (виновато и, кажется, врёт). Там ещё занято. А ты мне расскажешь, что это? Я смотрела и не могла понять. Похоже на кальян. Вернее, на… шесть кальянов.

Юра. Ну… можете считать, что это и есть — шесть кальянов.

Пауза. Таня стоит поодаль, смотрит в спину Юры, пытаясь сообразить, что бы сказать.

Таня. А ты… Может, ты мне дашь покурить?

Юра. Тебе??? (Резко оборачивается).

Таня. Мне. А что?

Юра смотрит ошалело, начинает ходить по комнате, почти бесцеремонно берет её за подбородок, ещё раз вглядывается в глаза, потом опять на портрет.

Юра. А это ведь мысль!… Ты не пила сегодня? Не беременна? Не простужена? Температура тела в норме? Нет, нет, исключено! Хотя это, конечно, было бы в каком-то смысле выходом.

Таня (почти напугано). Ты чего так? Я же не маленькая. Наоборот. Совершеннолетняя. Да все нормально будет. Или у тебя мало? Тебе жалко что ли? Так я заплачу. Немножко потом…

Юра. Так, так, но, видишь ли, могут быть некоторые последствия; осложнения. Все это еще не вполне… А, чёрт, если ты и правда согласна, давай! Может быть, так и надо. Может, тебя прямо судьба ко мне занесла.

Таня. Правда??

Юра. Короче, раз ты сама вызвалась, добровольно, я готов рискнуть. Да, готов. Да, готов. Только так: выполнять все, что я тебе говорю. Курить будешь одна (закладывает вещество и раскочегаривает аппарат). А я все время буду рядом.

Таня. Да ладно, давай вместе.

Юра. Дышать будешь очень размеренно. И главное: смотри мне в глаза, когда куришь, смотри неотрывно, и тогда велика вероятность, что я… ну скажем, буду тебя сопровождать.

Таня. А что это?

Юра. Я назвал его Алеф. Я сам синтезировал это вещество.

Таня. Сам?

Юра. Четыре года работы. Чуть из аспирантуры не выгнали. Вернее, выгнали… но уже потом. Уже после того, как в сумасшедший дом забрали. Держи.

Глубокий вдох. Пауза. Глубокий вдох.

В клубах облака впоследствии роятся существа.

Таня. Как будто вдохнула… закат. Закатные облака над морем — те что как… размотанные клубки жемчужин — знаешь? (Пауза). Когда увидела тебя в первый раз, в этих радужных кругах мне показалось, что у тебя в глазах столько тишины — будто стану глохнуть, если слишком долго засмотрюсь. Я теперь поняла (тогда просто почувствовала, а теперь поняла): это оттого, что твои глаза такие видели чёрное молоко, которое разлилось для кота, приходящего пить свежий сон. Я скоро тоже увижу его. Сон слепого сновидца. Корм для аспидного кота, как тень, отбрасывающего змеиную кожу на сердце…

Юра судорожно записывает ее слова или свои выводы на оборотных сторонах фотографий, попадающихся под руку

Юра. Пожалуйста, дыши ритмичнее. И ничего не пропускай. Говори. Не кружится голова? Ты можешь сейчас ещё раз вдохнуть и сделать паузу на полминуты. Пока нахлынул простой бред, но этот шквал, как балласт, поможет в падении.

Таня.
Эта тень оплетает кольцом

После глубокого вдоха (она как будто произносит слова, которые сами приходят к ней)

тени литер
всё пикируют в шахту души.
Не терновник. Террариум «выть» и
«быть» равнозначны. И шип
тянет лапу.

Юра.
Лиловый? Багровый?

Кто-то.
Вроде острова. Оси. Осы.
Осознания. Острова. Ора. Одряхления.
Одури. Óдра.

Таня.
Осознания. Острова. Ора. Одряхления.
Одури. Óдра.
В это «О» я лечу, будто в прорубь.
Или в чрево кита. Эта зыбь…

Юра.
Тяжело только в первом эподе.
Не кричи. Ты смотри на часы:
три сеченья, и зона озноба
истончится.

Кто-то.
И стон мчит лучи.

Таня.
Золотые кнуты для сеченья
золотого подали? Усыпь
свою голову тленом и тленьем
и спасёшь себя от седины;
и забвенья.
Откуда
во мне эти слова? И глаза?
Эта дымка вуалью глазетной
затянула, а видно ясней,
чем в три года я видела Солнце.
Но как больно смотреть…

Юра судорожно протягивает Тане трубку, чувствуя, что она стала «выпадать». Она вдыхает ещё раз.

Юра.
Из-за ветра.
Ты летишь очень быстро.

Таня вдыхает. Юра растворяется в дыму, уходит, или его увлекают.

Офицер.
Я с ней
полетел бы хоть в пасть Вельзевула!

Таня.
Извините?..

Офицер.
Прощенье просить
должен я. Явь зевнула,
задремала, ослабила прыть; или нить
поводка (мы ведь все как мартышки —
дрессированных чёртиков строй),
и приснились мне вы. Передышка!
Генерал, ты хоть завтра построй
все полки, все когорты,
в каре
состриги нас под ноль
и на плаху. В ногу, хором, в расход, на заре —
не взропчу, не посетую,
коль
перед смертью так ясно, так близко
видел ангела.

Таня (смотрит на его георгиевский крест).
Вы тот поэт?

Офицер.
Нет, вы льстите мне!.. Все здесь «поэты».
Наша муза приходит с косой
и водой из речонки близ Леты
в старой фляжке. Такое крещенье.
Но, помилуйте, я сам не свой:
не позвал вас к костру! В угощении
из приправ лишь песок и репей,
но вам будут так рады!
Так рады!

Другой офицер.
Не искал бы я лучшей награды.
Не побрезгуйте вы и испей-
те и эти напитки. Вот фляги:
чай и спирт — чем богаты.
Прошу.

Третий офицер.
Здесь туманы бывают, как вата.
Сыро в общем, конечно. И шум…

Четвёртый офицер.
И как доски земля. И коряги
«обнимают» вас вместо жены.

Второй офицер.
Вы пугаете гостью. Не стоит.
Здесь пристойно. Вы слишком нежны.
(шёпотом)
По невесте он стонет…

Неловкая пауза.

Таня.
А где мы?

Третий офицер.
Речка здесь называется Ипр.

«Звук лопнувшей струны»

Третий офицер (озираясь).
И видал я местечки почище.

Первый офицер.
Да, такая дыра здешний мир,
что никто про него и не…

Четвёртый офицер.
Тише!

Второй офицер.
Прилетели. Летят.

Четвертый офицер.
Как чумы,
мы вас ждали, канальи.

Второй офицер.
При даме!

Четвёртый Офицер.
Наплевать.

Третий офицер.
Этот гул, этот гул…

Первый офицер.
Вам бы спрятаться где-нибудь…
Вам бы… здесь не быть.

Кто-то.
Ка-ра-ул…. карауууул…

Гул самолётов; облако меняет цвет, становится жолто-зелёным: это газовая атака. Иприт. Таня стоит в оцепенении (по всему чувствуется, что физически вреда ей здесь ничто не может причинить). Вокруг паника. Офицеры скоро скрываются в дыму — видны только силуэты, слышны голоса. И где-то в тумане со всё нарастающим нахальством выделывает глумливые коленца непонятно откуда взявшийся Арлекин.

Кто-то.
По машинам!

Второй офицер.
Маши нам — на счастье.
на удачу. Над гробом маши —
этим цинковым дымом мы всласть
наглотаемся; вдосталь. И вши
передохнут. Досада.
Не застать нам победы такой.

Кто-то.
Будет ад. Это облако яда!!!

Другой.
Это яд. Будет облако ада.

Колыбельный голос.
Был живой, а теперь упокой.
Вам покой. Вы не лейте
и не пейте отравленных слёз…

Четвёртый офицер (кричит куда-то в ответ).
Не волнуйтесь, не слёзы, а гной
льёт из глаз; и из ран. Прокололись,
как мозоли, нарывы. И пёс
с этим всем.

Колыбельный голос.
Это тихая сонная повесть.
Не кричите, не плачьте — зачем?
Взрывов нет — лишь минутные корчи.
Сон придёт и залижет всю порчу.
Будет сон — ты не вой. Упокой…

Таня не может больше выносить происходящее, закрывает уши и кричит. К ней подбегает Арлекин (в сутолоке с него падает шутовской колпак). Он пытается заставить Таню замолчать. Облако «рассеивается».

Боб. Э-э-эй! Тише! Да что здесь за балаган?? (Трясёт за плечи. (Боб в эпатажной, эксклюзивной одежде; с яркими волосами, в цветных очках)).

Юра. Что вы делаете?

Боб (через плечи Тани). Ты кто такой?

Таня. Боб? Это и правда ты?.. А зачем?

Боб. Вопрос на пять баксов, Линда. Пришёл к тебе после смены. Так иногда случается. Ты не замечала?

Таня. Юра… как же это?.. а что с ними стало?.. Их можно спасти?

Боб. Что это за клоун?

Таня. Надо вернуться и спасти их. Зачем я стояла, как замороженная? Надо было делать хоть что-нибудь. Мы можем вытащить их? Позвать на помощь?

Боб (бросает Таню и хватает Юру). Тогда ты объясняй, что здесь творится. Приступай.

Таня. Да не трогай его!

Боб. А попустилась? Повторяю вопросы. Раз. Что за клоун? Два. Что творится? Allez.

Таня (говорит быстро, чтоб покончить с формальностями). Познакомься. Юрий. Великий химик. Доказал, что таблица Менделеева верна.

Юра. О господи, да не то.

Таня. И совершил ещё что-то. Невероятное.

Боб. Загоняешься.

Юра. Нет, не стоит. Преждевременно. Не надо бы пока…

Боб. Сейчас тебя не спрашивают. Ты по делу будешь рот открывать.

Таня (оттесняя Боба от Юры и ненавязчиво Юру загораживая). А это Боб. Мой брат.

Боб. Фак. Ну так и запишем.

Таня. Он работает тут неподалёку. Иногда заходит и сейчас уйдёт. Бобби, я ведь редко у тебя о чём-нибудь прошу, правда? А вот теперь прошу: уходи. Мне нужно, чтоб ты немедленно, слышишь, немедленно ушёл.

Боб. Так. Так. (Заставляя себя стать предельно спокойным). Начнём с «неподалёку». Это ты живёшь неподалёку. От vip-клуба «Эпикуреец», где я работаю. На бульварном кольце живёшь на минуточку. И произошло так волшебным образом потому, что я тебе согласился одолжить денег, чтоб снять эту комнату. А с какого такого ахтунга я это сделал? Не потому ли, что мне удобно заходить сюда временами? А ты меня гонишь…

Таня. Замолчи!

Юра. Таня, это не брат, да?

Боб. Допер! И какая Таня? С какого перекура ты опять этим чмошным именем представилась?

Таня. Настоящим.

С одной стороны в стену начинают стучать соседи.

Таня (автоматически переходя на шёпот). Прекрати оскорблять меня. И Юру. Как ты можешь так говорить?.. Юра имеет право тебя выгнать. Он хозяин этой комнаты.

Боб. Хозяин комнаты? Отлично, сестричка! Ты пошла в гору. Я могу только поздравить тебя с таким выгодным знакомством. Только вот, девочка моя, не ты ли говорила, что хозяин комнаты сидит в психушке? Забыла? Нестыковочка. Что он чёртов шизофреник, дебилч и идиот, и не выйдет ещё года три.

Таня. Он не идиот!

Юра. Да, понимаете, я …

Таня. И он не сбежал.

Боб. Тогда я чего-то не врубаюсь, дети мои.

Юра. Видите ли, Бобби…

Боб. Для тебя, дружище, пока вы ещё не обвенчались, только Боб — извини.

Юра. Да, так вот, я совсем не шизофреник, просто в результате одного не совсем удачного химического опыта я немного заболел и некоторое время действительно был несколько болен. А теперь вполне здоров. Меня выписали. Только, видите ли… я волнуюсь… Есть повод волноваться. Мы здесь проводили один эксперимент…

Боб. Офонареть. Это я заметил.

Юра. И если всё так оставить, то могут быть нехорошие последствия. Негативные. Нужно в течение десяти минут принять… ну противоядье — чтоб вам было понятнее. Вам правда надо уйти.

Боб. Ну, чувак, поздравляю, ты меня реально удивил. Только терпение моё — всё — кончается.

Таня. Время, время уходит.

Юра. Надо возвращаться. Таня!

Боб. Фак. Эту куклу зовут Линда. И, если на то пошло, у меня на неё некоторые планы. И я на неё, скажем так, потратился. А тут являешься ты, весь в белом прямиком из дурдома, и эксперименты с ней проводишь. И она, оказывается, согласна. Ты не врубаешься, что ещё пара таких загончиков, и ты у меня этот дым, которым всё здесь загажено, будешь глотать, пока весь воздух не прочистишь.

Юра (машинально). Он так не очистится.

Боб. Че-го??

Юра. Вы не понимаете, что очень рискуете. Время дорого. Если сейчас же не продолжить, всё пойдет прахом. Линда!

Таня. Не называй меня так.

Юра. Таня, надо вернуться.

Боб вот-вот сорвётся

Таня. Боб, пожалуйста, не бей его, пожалуйста, дай я тебе два слова скажу. Два слова, а потом всё решишь. (Торопливо шепчет ему на ухо). Послушай, теперь начистоту: он удивительный… офигенный химик, он сделал такой наркотик, о котором тебе и не снилось. Я такое чувствовала…

Боб. Ты не заговаривайся. Чувствовала она! Почему-то когда я тебе дунуть предлагаю, ты всегда отказываешься.

Таня. Ты же слышишь, он говорит, что мне будет очень плохо, если я не приму противоядие. Я боюсь. Пожалуйста, оставь нас сейчас в покое, поезжай к себе. Поезжай. Пожалуйста. (Пауза). Ну ты что думаешь, он мне нравится?

Боб. Охуела?

Таня (после небольшой паузы). Ну вот видишь. А я его потом уговорю, чтоб он дал тебе много этого Алефа, и ты его продашь у себя там в «Эпикурейце» клиентам за бешеные деньги. Как там? Эксклюзив.

Боб. Нормальная? Чтоб я таким людям какую-то сомнительную хрень втюхивал?

Таня (с расстановкой). Мне кажется, прямо в эту минуту ты теряешь свой золотой шанс, за которым всю жизнь так гонишься.

Боб (после минутного колебания Юре). Так, ты, человек из пробирки, план меняется. Давай ей своё противоядие, и сделай мне сейчас то, что курила она. Я должен знать, что за товар. Только без фокусов. Если дело — считай, тебе повезло. Буду твоим хм… продюсером. Ты без меня на такой рынок сбыта в жизни не выйдешь.

Юра. Это не товар. Это не товар. Это не товар.

Боб. Вот придурок.

Юра. Впрочем… Сейчас… сейчас… минуточку.

Боб. О, вот это уже ближе.

Юра. А вот, курите это. Вдыхайте неглубоко — потихоньку. Вдох-выдох. Вот так.

Боб. На что будет эффект похож? (Начиная вдыхать).

Юра. Боюсь, что ни на что.

Боб. Всё-таки идиот.

Юра. Я пока буду готовить для Тани.

Боб. Её зовут Линда. (Довольно быстро скрывается в клубах дыма).

Таня. Ну, скорее, пожалуйста!

Юра (после паузы). Ты сказала ему, что это наркотик.

Таня. Пришлось. Ну поскорей. И объясни, как мне вытащить их? Ты дашь мне для них противоядье?

Юра. Ты не поняла. Тебе им всё равно не помочь. Они погибли сто лет назад. Считай, что ты видела миражиКак ты там говорила: тени на твоё сердце… Но вернуться всё равно надо.

Таня садится на пол в изнеможении.

Юра (после паузы). Ты правда думаешь, что это наркотик?

Таня. Они всё равно перед глазами. Прямо вот так — всё время. И нельзя помочь…

Юра. Это не наркотик. Тебе.

Таня. И я вернусь на поле, на котором их тела?

Юра. Нет, этого не будет. Будет что-нибудь другое. Таня, время уходит. (Он подсаживается к ней, аккуратно обнимает её и протягивает трубку). Послушай, другого выхода нет. Ты же сама согласилась. Обязательно надо ещё. Тогда-то я и смогу помочь тебе.

Таня. Да?

Юра. Да.

Таня. Как хорошо это звучит: «я смогу помочь тебе; тебе помочь…». А им очень больно было от этого газа?

Юра. Очень. Сто лет назад. Постарайся не думать об этом сейчас. Ну! Не затягивай.

Таня долго смотрит на Юру. Берёт у него трубку, вдыхает.

Таня. Объясни мне.

Юра. Что?

Таня. Куда ведёт пропасть, в которую я падаю?

Юра. Разве ты не чувствуешь сама?

Таня. Мне чудится, что через жерло вулкана я лечу… в сердце мира?

Юра (довольный; жестом напоминает Тане о трубке). А точнее?

Таня. В себя? Но разве во мне это? (Ещё раз вдыхает). Во мне может отыскаться многое, слишком многое: зимняя скука приморской деревни, стук поездов по ночам, шипы акаций, запах загара, мглистая пыль, белые яхты на горизонте (далеко — далеко — далеко!), заплаты красивых журналов под партой (шуршащая пестрядь), белые катера, не останавливавшиеся у нашего пирса никогда; засоленные изумруды бутылочного стекла, белые пароходы (как ракушки с нездешней жизнью), скелет маяка, тело дельфина, выброшенного на камни, белые скутеры, что, носились над водами; грубые руки того человека, хребет обрыва, монетка в воздухе — прыгнуть не прыгнуть — и стук, стук, стук; другие грубые руки, едкий запах колючего щебня, боль в глазах от ускользающих, рыбьим жиром и солнцем намазанных рельс (вены страны, по которым иные добирались до сердца). Стук моего поезда. Само сердце. Каменное. Каменное. Каменное. Рельсы теперь никуда не скользят. Уперлись в асфальт. Тупик. Та монетка в памяти, перед глазами. Отчего не орёл? Лунный отблеск веселья на горлышке разбитой… жизни(?). И подкожная жажда выйти из круга грубых рук впереди. Вот, что можно было бы встретить. И всё это понятно, подъемно, так…

Юра. Заурядно?

Таня. Да. Да! Заурядно. Но откуда

этот кратер безудержной боли,

это дым, этот мир, этот Ипр?

Как всё это во мне?

Юра. Пока лучше не думать. Не думай.

Таня. Как всё это во мне? Как все это во мне? Как все это во мне?

Юра. Так, хорошо. Я объясню, пока есть время (автоматически переходит на холодный лекторский тон). Коротко: ты проваливаешься в себя через кратер, в который можно упасть, благодаря Алефу. Сейчас пролетаешь по тем местам, где уже была в прошлый раз. Это безопасно. Там внутри у нормальных людей завесы, пласты боли — самые густые трудно преодолеть — ускорение, которое позволяет развить Алеф, недостаточно. В обычной жизни они заблокированы, но когда летишь, ты застреваешь в них, как в растянутой паутине. И они отбрасывают тебя назад (это и случилось с тобой у внутреннего Ипра). Поэтому одного приема Алефа недостаточно. Эти плотные пласты можно пробить с двух раз. Пока впадина, которую ты пробила при падении, не затянулась, тебе надо опять упасть, и тогда прорыв произойдёт и ты полетишь дальше, до следующей преграды. Теоретически рассчитать, за сколько облако затягивается, невозможно. Это зависит от коэффициента ранимости испытуемого.

Таня (оцепенело, эхом). Ис-пы-туемого… испы-ту-емого… (пробует слово на вкус).

Юра. Первый кордон муки у меня и у тебя воплотился в образах Первой мировой войны.

Таня (автоматически). Почему?

Юра. Можно сделать предварительный вывод, что он един для всех современных европейцев, подходящих для эксперимента. Первое зверство новейшей цивилизации. Как это в тебе? Видно, твоим мёртвым дельфинам не перевесить предсмертных судорог миллионов, даже если о них не пишут в глянцевых журнальчиках под партой… Извини, я просто нервничаю. Короче, теоретически я рассчитал, что особо плотных сгустка боли два. В этот раз ты должна преодолеть первый и пробить брешь во втором. В таком случае, в третий раз, добив его, ты, наконец, провалишься в себя.

Таня. И что тогда?

Юра. Сейчас об этом говорить ещё рано. Тебе надо сосредоточиться на втором облаке. (Пауза). Я не знаю, какое оно. В прошлый раз произошёл срыв, я не выдержал — но это от того, что я ставил эксперимент на себе, а нужен контроль извне. У тебя получится лучше.

Таня (после паузы, разбито). Ты сказал, что помогаешь мне! Сказал, что поможешь, а сам готовишь новый заслон боли. Как я выдержу? Почему ты так?

Юра. Таня, это для науки. Если б ты знала, что ты для меня делаешь! Ты просто подарок. Идеальный испытательный объект.

Таня (эхом). Объ-ект.

Юра. Ты спасаешь моё открытие. Это неоценимо. Да не бойся. Я же рядом. Я буду с тобой.

Таня (спокойно). А не надо, знаешь.

Быстро вдыхая остаток дыма, Таня отворачивается и крепко зажмуривается. Юра вскакивает, подбегает к ней, заглядывает в лицо, но уже поздно.

В туманной Лете Андромаха — жена Гектора и Фетида — мать его убийцы — столетьями полощут одно огромное полотно. Таня пока в тумане.

Фетида (в туман).

Сын, помнишь, взрывались кровавыми маками
язвы на теле врага?
Вздувались вражды почки.
Лопалась кожа. На стенах плакали.
Помнишь, песка пурга?
Взвивалась дорога, весь мир стал обочиной,
а след от тела за колесницей
в клубах илионской пыли —
единственной сутью, единственной былью,
сушёным притоком Стикса?..

Андромаха (в туман).
Гектор, ты знаешь, теперь Земля —
вся, как твоё тело.
Маками рвутся не раны: в морях —
с гору размером галеры,
в воздухе — крылья икаровы и
искристая плоть между крыл:
падают оземь и карою, и
даром небесных горнил…

Фетида.
Держала тебя за яблочко пятки,
ты весь молоком стал, оно же — сердцем, —
центром мишени будущей.
И было целым. И мир был в порядке:
почти ещё не истерзан;
не вынуты души, не съедена суть вещей…

Теперь всё иначе: вещей требуха
скормлена птицам кладбищенским,
птиц отстреляли и от греха
съели на пире нищенском.

Андромаха.
Слова в пустоту, зыбь на воде —
их к устью река утащит,
илом осядут незнамо где,
кто-нибудь станет умащивать
им моё сердце для новых ростков
боли.
(Пауза)
Что ж, ave боль! Болотное зло удобрений.
(Фетиде) Ахилл не услышит, не сбросит оков
могильных — не трать песнопений.

Фетида (в ответ).
Я б не хотела, чтоб пали оковы —
не надо бы этого вовсе:
если б Ахиллу бомбы их новые
с гневом его и гордостью,
тело Земли пылало б уже
в костре погребальном последнем.
Агонию длить он не стал бы и жертву
в дым обратил бы бесследно.

Андромаха.
Впиваются в Землю, пьют её кровь
люди, как насекомые.
В синей броне воротничков —
закованные, раскованные.
(Пауза; эхом)
В белой броне воротничков —
закованные, раскованные…

Фетида.
Беспомощны все, как те, кто тогда
лил слёзы со стен потоками…

Андромаха.
Да будет свидетелем это вода:
беспомощней нас! Как только мы
смоли б отомстить…

Фетида.
Подумать кто б мог:
живого везут через Лету.

Харон на пароме везёт связанного Боба, мычащего и вяло пытающегося вырваться. Таня его не узнает.

Фетида (оживленно).
Харон, ты веслом его! И итог
судьбой предначертан…

(Паромщик не реагирует)

А где ты
его раздобыл?

Андромаха (иронично).
Silencium!

Таня.
Зачем вы? Живого ведь можно спасти!
Вы как-то черствы… в вашей Греции.
Как будто вас холод какой-то настиг…
Я прыгну за ним.

Андромаха.
Прости?

Таня (упрямо, на ходу).
За ним.

Андромаха.
Это Лета. Ни пруд, ни затон:
нельзя в неё просто нырнуть.

Фетида.
Пусть прыгает. Смысл прибудет потом.
Пусть прыгнет! Пусть прыгнет!

Андромаха (Фетиде).
Не пόлно ли гнуть
идею с купаньем. Приелось.
(Тане)
Не прыгай. Вода для тебя здесь — яд.
Напрасная дерзость и смелость.

Лодка проплывает мимо них, Боб смотрит на берег бессмысленным взглядом; дрожит

Таня.
Здесь яд? Для меня? Столько яда…
(Глядя на Боба, смирившись, безвольно)
Его бы согреть…

Андромаха.
То забота наяд —
тебе волноваться не надо.
(Пауза)
Он вскорости канет на дно.

Таня (сокрушённо).
Как две королевы на поле одном.
В вас белого столько… И снега.
Куда мне теперь? По какому пути?

Фетида.
Здесь или там?

Таня.
Что?!

Фетида (с безжалостной иронией).
Да ничего. Где ты хочешь идти?
Волнуют вопросы побегов?
(В ответ на вопрошающий взгляд)
По-бе-гов. Куда убежать: от себя ль
по жолтой дороге глянцевой,
к себе ли — туда, где даже скребя,
зубами дверной панцирь,
в ворота не влезешь… Впрочем…

Таня.
Я просто хочу отсюда уйти.
Я просто застряла. Очень
устала. Запуталась…

Фетида.
Выход найти
так просто. Как кануть в Лету.
Ты… прыгни.

Таня.
Вот так в ядовитый поток?

Фетида.
Без яда здесь выхода нет.
У яда есть выход. И есть итог.
И он не смертелен. Верь.

Андромаха.
Не верь. Это мания.

Фетида.
Берег — порог
памяти мира. Дверь.

(Приближается к Тане, говорит гипнотически)

Туда окунись — окунёшься в память,
забвеньем пренебрежёшь.

Андромаха.
Послушай, не дай себя затуманить!

Фетида.
Исчезнет невежества брешь или ложь —
затянется памятью времени.
И тени! Великие тени падут
На сердце. Скрестятся на гребне и…

Таня.
И это поможет мне? И я уйду?

Фетида.
Единственный выход. И там тебя ждут.

Андромаха.
О да! Тебя выбросит — словно батут,
как катапульта камни те.

Таня.
Обратно?!

Андромаха.
Ну да, вероятно.

Таня в последний раз окидывает взглядом Облако № 2 и обречённо уходит в туман. Слышен плеск от шагов по воде.

Андромаха (Фетиде, зло).
И где-то снаружи её найдут,
придавленной болью, без памяти.
(Пауза)
Расстреленной болью из памяти.
(Пауза)
Всю в струпьях от яда памяти.

Фетида (веско).
Приникшей к источнику памяти!

Слышится громкий всплеск воды. Затемнение.

Таня с влажными волосами сидит на полу и дрожит. Юра укутывает её одеялом, как укутывают жертв катастрофы в американских фильмах.

Юра. Это фантастика, это прорыв! Ты преодолела тот рубеж, перед которым сломался я, перед которым случился срыв. Как же прекрасно, что ты оказалась у меня в комнате! Всё теперь последний рывок. Но я не боюсь: ты справишься. Пора рассказать тебе…

Таня (бесцветно). Знаешь, когда увидела тебя, вскакивающего на пошатнувшуюся лестницу в нимбе зеленого круга, смотрела и не верила глазам. Стало ясно, что ты единственный уведёшь меня с той дороги, на которую всё так настойчиво сносило. Что ты послан мне, чтоб спасти от этой чёртовой шелухи. У меня ведь не было впереди ничего, кроме этой пустой жизни, я не знала, что бывает ещё (хоть и чувствовала: что-то бывает). Я приехала сюда из своей приморской глуши за этим нереальным блеском, который так долго слепил мне глаза белизной проплывающих мимо пароходов. Думала, что увижу удивительных людей, пьющих настоящую жизнь через широкую соломинку, а увидела… да что там… Но меня уже, как под парусом, несло по этому пути… Ты бы мог в несколько движений оборвать шпангоуты; нити марионетки. А ты сплел из них паутину; удавку для меня. Что мне делать с тем многовековым грузом страдания, которое ты мне открыл? Как мне нести его теперь? Куда нести? Все пути отрезаны. Тонущий остров.

Юра. Я помогу. Это пройдёт… Но, Таня, послушай, как ты говоришь! Это успех, несомненный! Разве прежде ты могла здесь так говорить? Ты действительно вынесла оттуда знания. Это феноменально!

Таня. Я увидела тебя и думала, когда ты осмелеешь немного, скажешь, что мне не в чем себя укорять. И что у меня есть другой путь, я могу отыскать его и выбрать. А ты просто взял и разбил меня — как мамину вазу. Что теперь делать с этими проклятыми прόклятыми осколками? Годными только вены резать. Ты столько вогнал в мое сердце. Как мне выключить, то кино, что крутится у меня перед глазами? Моё сердце так отяжелело… Оно растерзано, как пятка Ахиллеса — центр мишени. Его, как яблоко, изъели гусеницы этих чёрных танков. Как пирсинг, противопехотные мины — железная начинка, и сколько бы ни вгрызались в него саперы остриями своих лопат, этих паразитов теперь не извлечь. Разве только взорвать, обратив чёртово сердце в кровавую кашу… Оно истоптано кирзовыми сапогами, как поле.

Юра. Таня!

Таня. Конечно, тебе это удобно. С таким тяжелым сердцем я упаду хоть куда.

Юра. Да не так!

Таня. А скажи мне, в чём суть эксперимента? Вместимость? Ёмкость? Тебе интересно, сколько чужого страдания можно в себе уместить? (Пауза). Испытатель — это от слова пытка. И ты хороший палач. Королевский палач… Сейчас мне кажется, что надо было принимать предложение королевского шута и жить на его нитях… Постой… а где же шут? Где Боб? (оглядывается, видит его лежащим в углу). Что ты с ним сделал?

Юра. С ним всё нормально. Я же дал ему Алефа. А у него заслоны боли, ясное дело, очень тонкие. У него там вообще почти пусто. Вакуум такой. Вот и летит так долго, не останавливаясь. Скорей всего, он испытывает самые приятные ощущения. А впрочем… может, и подзастрял где-нибудь.

Таня. «Подзастрял»?!! Немедленно буди его! Ему вообще не надо там быть. Даже шут не заслуживает участи подопытной крысы.

Юра. Таня, милая, столько слов!.. Он будет нам мешать. Осталось совсем немного… решающий этап.

Таня. Мешать нечему. И нечего решать. Ты немедленно его разбудишь, и вы оба уберетесь отсюда вместе. Завтра я соберу вещи и уйду. Тогда можешь возвращаться в свой дом и водить сюда подопытных крыс под свою дудочку. Но мою жизнь ни один из вас больше не будет пачкать: ни чёрными планами из дома красных фонарей, ни белым дымом из дома жёлтой скорби. Буди его, или я стану кричать, и соседи во второй раз вызовут тебе психбригаду.

Юра. Я не знаю как.

Таня. Хватит врать. Уже достаточно.

Юра. Ну могу тоже водой полить?

Таня. Тоже? Водой? Водой?? И это твоя наука? Ты даже не озаботился тем, как выводить человека из своего транса! Постой! Вода. Там, на пароме! Ведь это был он…. (С негодованием отворачивается от Юры, пытается будить Боба).

Юра (Робко, силясь пробиться к ней). Таня… Таня. Наверно, поздно уже, но мне важно, чтоб ты знала: я и хотел сказать тебе всё это, когда увидел. Ну про путь и всё такое. Но, Таня… (Садится рядом с ней, пытается встретить взгляд, не сумев, тоже начинает автоматически хлопать Боба по щекам и прочее) я же не просто так, я учёный. Пойми: у меня есть шанс спасти не только тебя — всех — ты слушаешь? Всех, кого ещё можно, а потом, когда усовершенствую препараты, может быть, и вовсе всех! И я знаю это, а знать это нелегко. Послушай, же, это самое главное. Алеф — ерунда, Алеф — просто способ передвижения. Но есть ещё «зуб дракона». Смертоносное оружие, которое всех спасёт. И мне нужно только испытать его; посадить в почву. Засеять поле. Ты должна засеять своё поле.

Таня. Ты ненормальный? Просто ненормальный — да? К чёрту! Я ничего не стану. Мне не нужна новая тяжесть в сердце. Я и с этой не знаю как жить. Он проснётся — ты уйдёшь. Вы уйдёте. Он просыпается.

Юра. Минуту. Одну минуту. Просто послушай. Всё не так. Я тебе ВСЁ расскажу. Знаешь такое: «бог с дьяволом борются, а поле битвы — сердца людей».

Таня. Догадываюсь.

Юра. Да! Какая умница теперь. (А то «де-фи-ле»). Это ведь не просто слова. Знаешь? Ведь узнала, чувствуешь. Теперь чувствуешь. Всегда чувствовала — со своим орлом, со своей решкой… Поле битвы — сердца. Это самое важное: я придумал оружие, которое поможет богу.

Таня. Ты бредишь!

Боб (сквозь морок). Э-э-чёрт……

Юра. Ерунда! Возможности науки почти безграничны. Её поэзию не сдержишь в клетке Таблицы Менделеева.

Боб. Чёрт. Чёрт. Чорт…

Юра и Таня по-прежнему на полу рядом с Бобом.

Юра (все более торопясь). Я, может, и хотел бы спасти тебя одну. Отапливать твоё сердце своим дыханием. Но и это полумера. А я придумал, как убить чорта. В каждой душе, которая того стоит. Не делай вид, что не понимаешь! Убить! Я создам новый биологический вид: человека без чорта в сердце. Ещё один последний шаг, и ты взойдёшь на вершину Лестницы Эволюции. Станешь первым представителем новой, лучшей расы…

Таня. Да как же ты мог?! Да это… это фашизм какой-то, в конце концов!

Боб (выбрасывает руки и хватает Юру за горло). Вот теперь ты за всё получишь, психопат.

Таня. Не надо!

Боб ((он уже вскочил) избивает Юру неторопливо и сладострастно). Ты, тронутый, запомни: это моя девчонка, и я ей в голову лазить не позволю. Я в неё слишком много бабла вбухал, и мне нужна компенсация. Дивиденды.

Юра (с надеждой). Я заплачý вам, как только смогу!

Боб. Не от тебя, придурок! Тебе со мной век не расплатиться. Мне заплатит тот старый денежный мешок, который на неё запал. С которым она, когда перестанет ломаться, станет жить. Слышишь, Линда? Уверяю тебя: ты теперь у меня очень скоро перестанешь ломаться!

Боб. Тебе и не снилось, сколько он мне отстегнёт за то, что я к нему её приведу. Пока ты, придурок, будешь валяться на больничной койке и пускать слюни — а это просто гарантирую, — пока денежный мешок делает деньги, я буду трахать её каждый день в квартире, которую он для неё купит. И загонять её брильянты иногда. Не забудь об этом в своей дурке!

Юра. Она… она тебе не… объект желания! Таня, разве бы ты согласилась? Ты же не объект!

Таня (она давно уже смотрит в пространство, не слушая). Как видишь, я на это и не соглашалась. Что будет если чорт умрёт?

Юра. Что? (Он рванулся к ней с неожиданной силой).

Боб. Ты, кретин, ты ещё трепыхаться будешь? Сейчас… (Прижимая Юру к полу, окидывает взглядом комнату и видит рядом край чего-то белого в расстёгнутой сумке Юры, достаёт, чтобы привязать его, понимает, что это смирительная рубашка).

Таня. Если умрёт чорт в моём сердце?

Боб. Так он всё-таки сбежал! Сбежал из психушки. Ты знала? Сволочь, сбежал! Козлище!

Таня. Если убить чорта?

Юра (теперь почти не сопротивляется тому, что Боб надевает на него смирительную рубашку и привязывает к ножке кровати). Разве это можно рассказать? Ты же всё сама понимаешь.

Боб. Заткнись.

Юра. Если удастся убить чорта во многих сердцах, человечество станет другим. Третьей войны не будет. Ядерных взрывов…

Боб. Алло, девушка, подскажите телефон психиатрической больницы. Любой. (Он уже привязал Юру и звонит по телефону).

Таня (почти бесцветно, обращаясь в никуда). В сердцах затянутся язвы траншей, раны окопов? Всё зарастет, затянется плющом (вереском, медуницей)?.. И минное поле станет просто полем?

Боб (в трубку). Подождите, я записываю.

Таня. И не нужно будет выбирать дорог — поле: дорога повсюду, дорога всё? В этом суть твоего эксперимента?

Боб. Да.

Юра. Да! Это я тебе и хотел рассказать. Ведь стоит, игра свеч, стоит, а?

Таня. Я не знаю. А ты оставил мне выбор? Я всё равно с этим грузом не выживу. Так уж лучше, наверно, принести пользу твоей науке. (После паузы) Тебе.

Боб. Алло, здравствуйте, это психбольница?

Юра. Я же говорил, что ты идеальный объект исследования!

Таня (грустно усмехаясь). Ты говорил ещё, что я — не объект.

Боб. У меня в доме ваш сбежавший… клиент. Совершенно точно знаю. Он сам признался, что сбежал…

Таня (всё решив). Как?

Юра. Упасть на дно сердца, и посадить зуб дракона. Технически — белый порошок из правого отделения ящика — весь без остатка. А потом Алеф в третий раз. (Переходя на восторженный шёпот, боясь спугнуть). Да?? Да?? Ты правда сделаешь? Я заложил дозу. Найдёшь меня потом? Обещаешь? Ничего не бойся. Возможно, будет больно, но твой чорт умрёт. Умрёт! (веселясь дурацкой мысли). Будет мёртвый чорт.

Боб. Записывайте! Спасопередоновский 9, квартира 23. Коммуналка, приедете — позвоните мне по этому телефону. А, не определился? Пишите: 8-915-078-33-11. Да, 11. Я открою — чтоб соседей не будить. Хотя это, наверно, уже не получится. Не за что… не за что.

Пока Боб говорил, победоносно расхаживая по комнате, Таня, конечно, подошла к ретортам незамеченной, проглотила белый порошок, закурила Алеф, и всё ушло в туман.

Вместо него, облака, полное затемнение. Чернота. Скрип снега, бельканто, тишина, тишина, оранжевый всполох. Далёкий раскатистый звук взрыва. Потом звук далекого большого пожара — он не стихает на протяжении почти всей следующей сцены. После того, как свет взрыва озаряет обыкновенную комнату, освещение больше не меняется. Таня лежит на полу, Боб склонился над ней, беззвучно зовёт.

Таня. Боб?

Боб. Девочка моя! Какого ты опять стала это курить? Ты так кричала — я за тебя испугался.

Юра. Как? Таня, Таня, как??? Получилось? Таня? Ну говори: он умер? Чорт? Таня! Оружие сработало?

Таня (Бобу). Ты знаешь… меня теперь и саму начало бесить это имя. (Юре) Слушай, называй меня всё-таки Линда.

Юра. Что там произошло?

Линда. Что ты на меня так смотришь? (Встревожившись). У меня что тушь размазалась? (Подбегает к зеркалу, убеждается, что с лицом всё в порядке, но увлекается своим отражением, красится гораздо ярче). Бобби, милый, я не хочу ждать врачей. И я не хочу больше здесь оставаться. Все вещи провоняли этим дымом! (Переодевается. И правда всё больше становится похожа на куклу). Я не хочу больше здесь жить, хоть и могла бы (когда его увезут и комната освободится). Боб, мне всё осточертело. Я согласна. Дурой была, что отказывалась. Не сердишься?

Боб целует её и кружит.

Боб. О, моя девочка, давно бы так!

Юра. Таня… Всё рухнуло?

Линда (Бобу). Мне отчего-то стало так легко. Знаешь, мне, кажется, никогда не было так легко. Так круто! Сейчас поедем к тебе, утром купишь мне новую одежду — чтоб не стыдно было с тем встретиться. Я бы ещё в солярий сходила. И в этот, как его, в спа.

Юра начинает кричать и пытается биться головой в стену. До стены далеко.

Юра. Как я мог не предвидеть этого? Смертельное оружие. Нет победителей в третьей войне. (Воет). Они погибли оба!..

В батареи стучат соседи и орут что-то — с обеих сторон.

Боб. Эй, заткнись, или сейчас вырублю!

Линда. Ну тише! (с кокетством). Ти-ише…

Линда подходит к нему, Юра сразу замолкает и не отрываясь смотрит в её глаза, как будто пытаясь прочитать в них диагноз.

Линда. Мне жаль тебя, но за каким фигом ты сбежал и почему соврал мне? Так не делается.

Юра (раздражаясь от безысходности). Да не сбежал я! Выпустили. Просто смирительную рубашку списанную у санитара купил.

Линда. Скоро запустят обратно. Я же деньги заплатила за эту комнату твоей тётке, между прочим, за месяц вперёд. Так не делается! Правда, для меня это теперь гроши. Мне всё равно.

Боб. Если не хочешь встречаться с врачами, пошли.

Линда. Спускайся, я заберу буквально пару шмоток и догоню.

Боб испытующе смотрит на неё и понимает, что и правда может идти.

Боб. Жду на улице.

Уходит. Линда действительно начинает собирать вещи.

Юра. Развяжи меня. Пожалуйста. (Горько и едко). Хотя бы в благодарность за то, что с моей помощью определилась со своим путём.

Линда (секунду думает, потом присаживается перед ним). Да мне, собственно, нетрудно. Ты же больше не будешь барагозить, да?

Юра (бессильно). Картонная… Картонные глаза. А была же! Что я сделал с тобой.

Линда. Ещё чего! Расфантазировался. Ты меня и пальцем не трогал.

Юра (вероятно, плачет). Выжженная земля. Выжег твою землю… Ядерный взрыв, уничтоживший всё живое. Голое поле. Теперь голое — хоть катай в бетон…

Вдалеке звучит гул сирены скорой помощи или полиции.

Линда (безоценочно). О, сирены завыли.

Юра (смотрит ей в глаза, просит прощения). Я хотел сделать из тебя высшее существо, а сделал человека с пустошью вместо сердца. Сколько таких вокруг, с каждым годом всё больше. И ты как все. Кубарем вниз по лестнице эволюции. Как все. Как все они, эти.

Линда. Господи, да не причитай ты; не гони… Реально придурок. А, чёрт, всё из-за тебя: сломала ноготь.

Пауза. Она со скорбью рассматривает испорченный маникюр. Потом смотрит на Юру, но он уже отвернулся. Линда берет сумку, в которую сложила несколько вещей и уходит, не оглянувшись. После паузы Юра в своей забрызганной настоящей кровью белой рубашке с волочащимися по полу рукавами, подходит к столу и находит среди фотографий тот портрет. Смотрит на него, целует, оставляя красный след, прячет за воротом. Переворачивает бокс, поддевает ножиком двойное дно, высыпает какой-то порошок и, выплюнув окровавленный зуб, порошок глотает. Пауза. Взгляд Юры падает на свечку — он усмехается, оборачивается на звук сирены, льёт в руку жидкий парафин, мнёт, затыкает им уши. К гулу сирен примешивается Сирен пение. И звучит уже очень громко.

2011 г.

Подвал с выкрашенными в голубой цвет стенами. Запах сырости. С потолка капает вода в подставленные для этой цели вёдра. Подвал напоминает канализацию. До конца непонятно, возможно, это и она. Слева лестница, ведущая куда-то наверх. Справа железная кровать и несколько стульев. Стола нет. Где-то в углу копошится крыса или еще какой-то зверек, мы не видим. Помещение не производит удручающего впечатления. Скорее, наоборот. По лестнице через люк спускается Арнольд Борисович. Не дойдя до последних ступенек — спрыгивает на пол. На нем черное широкое пальто с надписью «Битлз» на спине. Возраст его непонятен. Ему можно дать и пятьдесят, и шестьдесят пять лет одновременно.

Арнольд Борисович (садится на стул, достает из сумки через плечо книги, выкладывает их на другой стул, внимательно разглядывает). Что у нас тут (достает флейту, какие-то кубики для игры в кости, карты — также складывает на стул, некоторое время сидит не двигаясь, затем собирает все свое добро в сумку, вешает ее через плечо, поднимается по лестнице куда-то наверх в люк, последнее, что мы видим, это полы его длинного черного пальто).

Довольно просторное офисное помещение. Светлые стены, большие окна. В помещении много деревянных офисных столов. За одним из столов сидят Надежда и Марина. Марина выглядит слегка напуганной, видно, что волнуется. В комнате нет ни одного компьютера.

Надежда (в нормальном темпе). Здравствуйте. Меня зовут Надежда (скороговоркой). Я являюсь представителем крупной холдинговой компании «Эйфенс» (снова в нормальном темпе). Наши представительства находятся по всему миру, более трехсот представительств (многозначительно смотрит на Марину, Марина в продолжение всей ее речи робко кивает). Мы занимаемся разными отраслями: (скороговоркой). техническим оборудованием, продуктами, канцелярскими товарами, товарами для дома (снова в нормальном темпе). Всем этим мы занимаемся, понимаете? (Марина кивает активнее). Сейчас происходит расширение наших точек, мы набираем новых работников. И, конечно же, нам хотелось бы набрать молодых, энергичных и заинтересованных в работе и в хорошем заработке. А теперь расскажите немного о себе. Как вас зовут. Где учитесь, если учитесь. Какую работу хотели бы иметь.

Марина (небольшая пауза). Меня зовут Марина. Я приехала из другого города. Уже закончила университет. Планирую закрепиться и остаться здесь надолго. Ищу работу. Хочется быть независимой от родителей (пауза).

Надежда (позитивно-наигранно). Здорово! А чем вы увлекаетесь? Какие у вас интересы?

Марина. Я люблю путешествовать. Читать. Выезжать на природу и общаться с друзьями. Пишу стихи на досуге.

Надежда. (также позитивно). Да что вы говорите?! Если у нас все получится — обязательно прочитаете нам что-нибудь из своих стихов?

Марина. Да. Конечно.

Надежда. А вы бы хотели трудиться в молодом коллективе?

Марина (робко). Ну да. Коллектив очень важен. Хочется комфортной обстановки на работе. С молодежью, конечно веселее.

Надежда. Если вы будете работать у нас — комфортная обстановка и дружный молодой коллектив вам обеспечены!

Марина кивает.

Надежда. Мы предлагаем вам должность координатора. Или администратора. В ваше управление будет предоставлена группа людей, которых вы будете обучать. Понимаете?

Марина молчит.

Надежда. Как у вас с организационными и обучающими навыками?

Марина (бодро). О! с этим хорошо! Я работала в детском лагере вожатой! И организовывать умею!

Надежда. Вот видите, как нам с вами повезло!

Марина. А чему обучать надо будет?

Надежда. Вам об этом расскажут на наших обучающих семинарах. Но об этом чуть позже. Сейчас вопрос, связанный с деньгами. Вы написали в анкете, что хотели бы заработную плату от двадцати тысяч… (многозначительная пауза, внимательно смотрит на Марину).

Марина. Да. Но в принципе…

Надежда (перебивает). Должна вас немного огорчить — в первые месяцы испытательного срока она будет всего (пауза). двадцать тысяч. А вот потом — уже около двадцати пяти.

Марина (торопливо). Хорошо-хорошо! Это подходит!

Надежда. Тогда запишите адрес офиса, в котором будут проходить занятия. И дело в том, что занятия у нас не бесплатные.

Марина (огорченно). У меня сейчас очень сложное финансовое положение…

Надежда. Ничего страшного! Мы включим стоимость занятий в вашу первую зарплату. Это всего девять тысяч за три дня (торопливо). Не удивляйтесь, дорогой стоимости. Дело в том, что наш персонал обучают лучшие управленцы не только из России, но и из стран Европы.

Марина. Понятно.

Надежда пишет что-то на листочке бумаги, протягивает Марине.

Надежда. Вот. Держите. Это адрес. Приходите на первое занятие в среду. Я там буду и предупрежу, что вы занимаетесь в долг. Так что не волнуйтесь. Все будет хорошо! (улыбается).

Марина убирает листок бумаги в сумку, собирается встать. В этот момент в другом конце офисного помещения раздается резкий грохот. Марина и Надежда оборачиваются на шум. Грохот был произведен довольно симпатичным мужчиной в серой рубашке и светлых брюках. Он вскочил из-за стола, уронив стул на пол.

Николай (кричит, размахивая руками, на девушку, которая с ним проводила собеседование). Да вы что? Да вы за кого меня принимаете? Какое платное обучение? Я инженер высшей категории, я политехнический заканчивал и опыт работы, слава Богу, имею! Не первый раз замужем, девушка! Вы что? Какой холдинг крупный? Вы о чем? Даже сформулировать не в состоянии, чем ваш этот холдинг занимается! Не на того напали! И засуньте ваше платное обучение себе, знаете куда? Девять тысяч! Я на работу пришел устраиваться, а не вам деньги платить! (отталкивает стул ногой, уходит).

Пауза. Марина нерешительно встает.

Надежда. Какой-то сумасшедший (улыбается). Ну. Марина. Мы вас очень ждем в среду. Приходите! (заглядывает ей в глаза).

Марина (с подозрением). Ага. Да. До свидания (уходит).

Надежда. (устало садится на стул). Вот же приносит Бог дураков! Всю клиентуру нам чуть не распугал! Идиот! Сразу видать — неудачник (в открытую дверь). Зовите следующего!

Алина в своей квартире. Развешивает белье на балконе. Раздается телефонный звонок. Алина вешает мужскую рубашку на плечики и заходит в комнату. Снимает трубку, выходит с ней на балкон.

Алина. Алло. Да, Надюшка, это я. Привет. Да какое там! Я дома, белье стираю. Коля? Коля с друзьями на рыбалку уехал. Не знаю куда. Разве он чего-нибудь мне говорит когда-нибудь! (пауза). Сегодня? Слушай, не знаю. Одной не охота, а Коля, боюсь с ночевой (раздраженно). Да ну. Рассказывать-то нечего. Живем как в сказке. Он целыми днями на работе, устает, приходит, и зависает в компьютере. Я его со спины только и вижу. А как ночь — так он устал! У него тяжелый рабочий день. И завтра рано вставать! А за компом сидеть не устает! Ну, правильно! Компьютер-то трахать не надо! С ним легче! (пауза). Ой и не спрашивай! Дай Бог раз в три недели, а то и в месяц. Ха! Милая! Посмотрю я на тебя после десяти лет совместной жизни! Мне уже и секса-то от него не надо. Тем более, что секс всегда был так себе…Знаешь, лишь бы домой приходил, кран чинил, унитаз, и гвозди забивал, да полки вешал книжные.
Ну и деньги носил. Все. И клянусь, мне большего не надо — как в песне! (долгая пауза). Наденька! Я тебя умоляю! Ничего этого уже давно нет и не надо! Сколько вы со своим живете? Ну вот. А мы уже почти десять лет! Да какая там золотая свадьба — мы до этой свадьбы уничтожим друг друга. И морально, и физически (пауза). Шучу. Конечно, шучу. Не все так страшно. Ну просто не сладкая у нас сейчас жизнь. Может, период такой. А может, так всегда и будет: компьютер, спина и никакого секса… не хотелось бы, конечно (пауза). А.. понятно. Ну, понятно. Ну, я ничего не обещаю. Спасибо за приглашение. Но Коля на рыбалке. А одна я не хочу. Сама понимаешь. Поздравь от нас обоих. Ага. Пока-пока.

Алина уходит в комнату, возвращается без телефона, продолжает развешивать белье. На балкон выходит Николай, сладко потягиваясь.

Николай. А кто звонил? Я задремал тут немного.

Алина. Да бабушка просила заехать к ней. Картошку хочет нам дать. У нее в погребе много.

Николай. Картошку. Это хорошо. Слушай. А сегодня же у Андрея день рождения, нет?

Алина. Разве? (пауза). А да. Точно. Я напишу им смс.

Николай. А может, нагрянем сами? Сюрпризом?

Алина. Ну что ты, каким сюрпризом? Неудобно! Напишу смс — если позовут — пойдем. А нет — так нет.

Николай. Ну, хорошо-хорошо, практичная ты моя! (обнимает ее, целует в щеку).

Алина. Ага! Целоваться ты горазд!

Николай (заметно напрягаясь). Ты опять?

Алина. Выспался? Иди, компьютер ждет.

Николай (вздыхает). Я не виноват, что нам нравится разный секс.

Алина. А я не виновата, что ты такой эгоцентрист!

Николай молчит.

Алина. Тебе борщ подогреть?

Николай. Я сам (уходит в квартиру).

Алина (продолжает развешивать белье, Николаю, кричит куда-то в комнату). Коля! А к бабушке я все-таки схожу! У нее картошка пропадает в погребе.

Николай (кричит из квартиры). А к Андрею точно не пойдем?

Алина. Да не приглашал нас никто! А время уже седьмой час.

Николай. Жаль. Ну, тогда сходи, конечно. Тебе помочь?

Алина (поспешно). Нет-нет. Я сама. Привет передам от тебя. Если она, конечно, вспомнит.

Николай (выходит на балкон с тарелкой борща, ест). Счастливая у тебя все-таки бабушка.

Алина (заканчивает развешивать белье, поворачивается к Николаю). В каком смысле?

Николай (продолжает есть). В самом прямом. Не помнит, где она, где ее дом, кто ее самые близкие родственники забывает. Приведут ее в незнакомое место, покажут на кровать, скажут «это твой дом». Она ляжет и будет спать. Никаких вопросов. Каждый день — новая жизнь.

Алина (возмущенно). Бабушка тяжело больна! Как ты можешь такое говорить!

Николай (мечтательно). Ничего ты не понимаешь. Хотел бы я тоже на закате жизни ничего и никого не помнить. Ни обид, ни забот, ни боли. Счастье в первозданном виде (пауза). Привет не передавай. Она все равно не вспомнит. Я как-нибудь сам ее навещу.

Алина (нервно). Ну, ты же знаешь, врачи разрешают навещать ее только родственникам.

Николай. А чем я не родственник? Мы, с ней помнится, неплохо ладили, когда с тобой поженились.

Алина. Нашел, что вспомнить! Поженились мы до нашей эры! (также нервно). К тому же, это было до обострения болезни. А теперь лучше не стоит.

Николай. Таких людей надо золотыми буквами в своем сердце выбивать.

Алина. Ой. Не пафосничай! (заходит в квартиру). Вечно одни разговоры, и никаких дел! Лучше кран почини. Течет второй день.

Николай идет за ней, продолжая на ходу доедать борщ.

Николай едет в метро. Уже почти ночь. В вагоне очень мало людей. Николай сидит в полудрёме. Слева наискосок сидит Арнольд Борисович в грязно-желтом плаще и нелепой меховой шапке. Он достает из своей серой сумки через плечо книгу Мураками «Охота на овец», демонстративно раскрывает ее перед собой. Николай и все остальные люди в вагоне не обращают на него никакого внимания. Подержав Мураками на уровне глаз и перевернув пару страниц, убирает книгу в сумку. Достает из сумки книгу сказок Сутеева. Также раскрывает ее, также демонстративно держит ее перед собой. Николай искоса бросает на него взгляды. «Почитав» Сутеева несколько минут, также убирает книгу в сумку. Посидев некоторое время без движения, он достает из сумки флейту и, не вставая, начинает играть какую-то медленную, красивую мелодию. Некоторые люди в вагоне начинают на него оглядываться. Николай, не отрываясь, смотрит на него. Арнольд Борисович продолжает играть еще минут пять. На лице Николая заметна едва уловимая улыбка. Все остальные тупо, без выражения каких-либо эмоций на лицах наблюдают или не наблюдают за ним. Между тем, он убирает флейту, встает и начинает прогуливаться по вагону. Николай смотрит на него заинтересованно. Арнольд Борисович останавливается напротив Николая и начинает разыгрывать пантомиму. Достает из кармана невидимую бутылку, две рюмки, одну протягивает Николаю. Николай включается в его игру, берет рюмку. Арнольд Борисович разливает жидкость из невидимой бутылки, чокаются, выпивают. Жестами предлагает Николаю выпить еще. Николай кивает, снова выпивают. Арнольд Борисович предлагает снова. Николай робко мотает головой, мол, больше не буду, виновато улыбается. Арнольд Борисович удивленно пожимает плечами, прячет бутылку в карман, забирает у Николая его рюмку. Отходит. Остановка. Двери открываются. Арнольд Борисович идет к выходу. Николай провожает его взглядом, затем встает и выходит из вагона за ним.

Николай (Арнольду Борисовичу). Постойте, погодите!

Арнольд Борисович (оборачивается). Что вам угодно?

Николай не знает, что сказать.

Арнольд Борисович. Что вы хотите? Денег мне дать? Мне не надо!

Николай (поспешно). Нет, что вы! Я просто хотел… (мнется). я хотел…

Арнольд Борисович. Ну?

Николай. Я хотел выпить с вами по-настоящему! Мы же так и не накатили по третьей!

Арнольд Борисович внимательно на него смотрит, пытаясь понять, правду тот говорит или нет.

Николай. Тут заведение есть одно рядом с метро. Там приятная обстановка. Посидим.. (внимательно смотрит на Арнольда Борисовича).

Арнольд Борисович (протягивает Николаю руку). Арнольд Борисович.

Николай (облегченно вздыхает, пожимает протянутую руку). Николай.

Ночь. Кафе. Арнольд Борисович и Николай за столом с полупустой бутылкой коньяка.

Николай. А вы, Арнольд Борисович, знаете толк в коньяке!

Арнольд Борисович (иронично). Я понимаю, что не произвожу впечатление человека, знающего толк в коньяке.

Николай. Нет! Я совершенно не это имел в виду. Просто действительно очень-очень хороший коньяк! У меня с качественным алкоголем проблемы. Всё, знаете ли, всякой бормотухой перебиваюсь (мрачнея). Особенно сейчас. Недавно только на новую работу устроился (пауза, наигранно бодро). Портвейн — наше всё!

Арнольд Борисович. Нуууу. Портвейн всякий бывает. И не всегда бормотуха.

Николай. Я-то с приятелями пью самый дешевый. Зато как Сергей Довлатов! Вряд ли у него деньги были при его-то долгах на дорогой портвейн. Пьешь каждый раз, думаешь о Довлатове и автоматически приобщаешься к искусству! Очень удобный способ примазаться к великому, кстати! (смеется).

Арнольд Борисович. Любите Довлатова?

Николай. Обожаю! Надо мной даже жена смеется. Жена у меня абсолютный не романтик. Я чуть ли не в каждой фразе его цитирую. Он гениален! Еще по одной?

Арнольд Борисович. Да. Пожалуй.

Николай (разливает коньяк). А какие у него записные книжки потрясающие! Не юмор, а песня! Читали?

Арнольд Борисович. Нет (пауза. мягко). К сожалению.

Николай. Прочтите обязательно! Это нечто! Я даже могу вам принести книгу! (пауза). Ну если мы еще увидимся, конечно.

Арнольд Борисович. Да. Спасибо. Будет очень мило с вашей стороны.

Николай (заговорщицки). И кстати о Довлатове…Знаете. Меня посещают иногда такие фантазии…

Арнольд Борисович вопросительно смотрит на Николая.

Николай. Понимаете.. (у Николая звонит телефон, он достает его из кармана куртки, смотрит на дисплей, сбрасывает звонок, затем отключает телефон).

Арнольд Борисович. Жена?

Николай (морщится). Ага (машет рукой). Сама каждые выходные к бабушке бегает. Пропадает. К своей двоюродной. Не выцепить ее оттуда. А я чуть задержусь — сразу паника! Да речь не об этом (заговорщицки, почти шепотом). У нас дома.. (делает глоток коньяка).

Арнольд Борисович. Все в порядке?

Николай. Ну. Все как всегда, наверное. Десять лет совместной жизни. И какие-то непонятные требования неземных страстей. Скучно ей, видите ли, жить!

Арнольд Борисович. Не ей одной!

Николай. Ладно. Речь-то не об этом (снова заговорщицки наклоняется к Арнольду Борисовичу). У нас в доме есть печатная машинка, которая в свое время находилась в соседней квартире от квартиры Довлатова. Называется «Москва». И мне нравится думать, что великий Довлатов дрочил на нее. А что? Машинка хорошая! Ну, допустим, заходит как-то раз Довлатов к соседу в гости и видит у него на столе эту машинку. А у Довлатова в этот момент было плохо с деньгами, долги, отсутствие гонораров, и к тому же старая печатная машинка! В общем, всё в кучу! Сосед ушел на кухню ставить чайник. А Довлатов дрочил на эту машинку и мечтал в этот момент о высоких гонорарах, об отсутствии долгов и о новой печатной машинке с патриотическим названием «Москва»! Почему нет? Вполне реалистичная история! (смеются).

Арнольд Борисович. А вывод напрашивается сам собой!

Николай. Да?

Арнольд Борисович. Довлатов, как истинный петербуржец, подрочил на Москву!

Николай смеется.

Николай. А вы тоже, однако, фантазер!

Арнольд Борисович. Не без этого (спокойно улыбается).

Николай. Ну. За искусство! (чокаются, выпивают). Во всех его проявлениях.

Арнольд Борисович. А с женой совсем плохо?

Николай. Да.. (удрученно машет рукой).

Арнольд Борисович. А дети?

Николай (мрачно). Нет никого. У нее проблемы. А усыновлять она не хочет. Вообще она у меня какая-то трезвая тетка. Странная. Откуда это в ней? Вроде воспитание хорошее. Такое знаете, доброе советское. А она как Гитлер в юбке. Жесткая. Все бы ей бурно да по самому острию! Никакого уюта и спокойствия. Но я к ней очень привык.

Арнольд Борисович. Если детей нет. Почему не развестись?

Николай. Не знаю. Привык. Да и не хочется уже вроде как ничего менять.

Арнольд Борисович. Страшно?

Николай. Что?

Арнольд Борисович. Менять что-то страшно.

Николай. Не знаю.

Арнольд Борисович. Кардинально менять — ой как страшно. Но можно попробовать начать с мелочей. Например, начать чистить зубы другой рукой! Не той, что обычно! Попробуйте!

Николай. Занятно! А если я обеими руками чищу всегда?

Арнольд Борисович. Ну, тогда начните ботинки после пальто надевать! А не как раньше! Что угодно!

Николай (улыбается). Знаете. Вот смотрел на вас сегодня в метро и думал — вот же везет человеку! Делает то, что хочется ему!

Арнольд Борисович. Так в чем дело? Делайте и вы! Чего вам хочется такого, чего вы никогда не пробовали?

Николай. Да много, наверное, чего. Хотя… так сразу не скажешь (задумывается). Есть одна вещь…такая вещь, которую я никогда, наверное, не решусь сделать.

Арнольд Борисович. ???

Николай. Лечь на рельсы в метро.

Арнольд Борисович. А вы фанат не только Довлатова, но и Толстого? (смеется).

Николай. Нет. Просто лечь. Не с целью умереть. Чтобы ощутить прикосновение смерти и остаться живым. Понимаете, если лечь между рельсами головой по направлению к составу лицом вниз — то выживешь. Поезд проедет и все. А мне всегда ну жутко хотелось попробовать! Это так щекочет нервы! И это так не похоже на мою обычную жизнь! (улыбается).

Арнольд Борисович смотрит на часы.

Николай. По домам пора. Вас подвезти? Я такси беру.

Арнольд Борисович. Нет-нет. Я тут недалеко живу. И еще, пожалуй, посижу.

Николай. А вот мне пора. Жена там истерит, наверняка (встает, подает руку). До встречи?

Арнольд Борисович. До встречи! (пожимает его руку).

Николай. Точно увидимся?

Арнольд Борисович. С вас еще Довлатов!

Николай оставляет деньги на столе, выходит из кафе. Арнольд Борисович заказывает еще выпить.

Небольшая квартира двоюродной бабушки Алины. На старинном комоде черно-белые фотографии в рамках, на подоконниках цветочные горшки с геранью. В квартире запах старых вещей и выбеленных занавесок на окнах. На кровати лежит Алина в легкой сорочке, курит, стряхивает пепел в пепельницу возле кровати, смотрит в потолок. Бабушка ходит по квартире, поливает цветы на подоконниках. Алина не обращает на нее никакого внимания. На кухне кто-то есть. Гремит посуда, течет вода.

Алина. Ну что ты там делаешь, милый?

Мужской голос (приглушен шумом воды, непонятно, кому он принадлежит). Да я сейчас. Захотелось яичницы. Знаешь, как в детстве готовили, глазунья без всего! Мне только она до сих пор и нравится. Без всяких там изысков и добавок. Я все сделаю сам. Не вставай.

Алина. Да я и не в силах. Мой самый-самый-самый-самый страстный!

Мужской голос смеется.

Алина. В ответ я бы хотела услышать то же самое, если можно!

Мужской голос. Да. Безусловно, самая-самая-самая-самая страстная моя!

Алина. Ну что ты смеешься! Мне ни с кем так никогда не было хорошо! О если бы ты знал, как ужасно жить с человеком, с которым тебе скучно! Все романтику ему подавай! Нежности! А я не хочу нежностей! Хочу бурно и быстро, и много раз!

Мужской голос.У тебя явно мужской настрой! А ему ты об этом говорила?

Алина. Сто раз! Он не может так, как я хочу! Он вялый, спокойный, романтичный флегматик! Амеба!

Мужской голос. Так разведись.

Алина. Да кому я теперь нужна то в тридцать-то! Тем более бесплодная. А этот вроде смирился.

Мужской голос. Да…насчет не нужна это ты зря. Глупости!

Алина. Да привыкла я. Он мне в принципе хлопот не доставляет. И сильно не достает. Пусть будет, как говорится. Кран есть кому починить. Но в сексе, конечно, полная трагедия! Точнее трагикомедия!

Мужской голос.Ты яичницу любишь дожаренную или сыроватую?

Алина. Сыроватую.

Мужской голос. Еще пару минут и все будет готово. Кстати. Ты говорила, что это квартира твоей бабушки, кажется, да? А где она у тебя сама?

Алина (тушит сигарету, не сразу). А бабушка в разъездах. По многочисленным родственникам. А что?

Мужской голос. Ничего. Просто спросил. Муж-то не догадывается?

Алина. Нет. Я же к бабушке хожу. Навещать больную старушку.

Бабушка останавливается у очередного горшка с цветами, смотрит с укором на Алину, молча крестится.

Мужской голос.Страха у тебя нет. Так использовать родную бабушку!

Алина. Двоюродную!

Бабушка крестится еще раз, огорченно махнув рукой, уходит в другую комнату.

Мужской голос.Бедный твой муж!

Алина. Бедная я!

Мужской голос.У меня все готово! Пожалуйте к столу, сударыня.

Алина встает с кровати, потягиваясь, уходит на кухню.

Марина и Арнольд Борисович за столиком в небольшом тихом кафе. Арнольд Борисович одет прилично, но скромно. В потертом, но модном пиджаке и очках. Он нервно курит, слишком часто стряхивая пепел в пепельницу. Перед Мариной учебник английского языка и тетради. В руке она держит карандаш.

Арнольд Борисович (вопросительно смотрит на Марину). Ну? Как это будет по-английски?

Марина молча смотрит в свой учебник, грызет карандаш.

Арнольд Борисович. Мариночка. Давай еще раз. Презент пёрфект в пассивном залоге как у нас образуется?

Марина молчит.

Арнольд Борисович. Ладно. Давай ты сама этот материал дома повторишь и сделаешь все! Договорились? (тушит сигарету, смотрит на часы). О! да у нас занятие уже десять минут как закончилось! Прости, пожалуйста, что я тебя мучаю! Давай вокабуляр и пассивный залог на следующее занятие переходят в качестве домашнего задания. Хорошо? (подмигивает ей). А теперь давай-ка возьмем по рюмашке коньячку, а? А то я тебя сегодня загонял.

Марина (что-то записывает у себя в записной книжке). Да. Хорошо (убирает учебники и тетради в сумку).

Арнольд Борисович заказывает коньяк.

Арнольд Борисович. У нас ведь сегодня ровно три месяца, как мы занимаемся, Мариночка. Повод!

Марина. Ой. Это не занятия, а сплошное наказание. В том смысле, что представляю, как вы со мной мучаетесь! Но я в школе учила немецкий. С английским у меня совсем плохо. А тут как переехала, стала работу искать — так везде одно и то же: требуются со знанием английского языка. Без него никуда (вздыхает).

Арнольд Борисович. Ничего, Мариночка. Я как бывший преподаватель и опытный репетитор могу тебе сказать — у тебя все получится. Прогресс есть! Через пару месяцев ты у меня будешь шпарить, как английская королева!

Приносят коньяк.

Арнольд Борисович. Ну! За успех!

Марина. Да! Никогда не пила со своими преподавателями (чокаются).

Арнольд Борисович. Значит, повзрослела! А вы давно переехали?

Марина. Да полгода назад. Всегда хотела жить здесь.

Арнольд Борисович. Знакомо.

Марина. Вы тоже?

Арнольд Борисович. Что-то вроде того.

Марина. Мне здесь очень уютно! Кажется, что здесь смогу все выдержать. Всё-всё-всё! Все невзгоды! Еще когда в первый раз сюда приехала — так забавно вышло. Давно мечтала! Вот думаю — приеду и умру тут же от счастья! Приехала. Прошел день. Я возвращаюсь в гостиницу вечером и чувствую, что-то не так. А что — понять не могу. Думала-думала. На второй день поняла!

Арнольд Борисович. И что же?

Марина. У меня было четкое ощущение, что здесь я дома! Что всю жизнь по этим улицам ходила. Что всю жизнь в этом метро ездила. Что всегда-всегда была здесь. Здесь всё привычно. Понимаете?

Арнольд Борисович кивает, улыбается.

Марина. Мы с моим парнем хотели сюда перебраться. А он меня на пятом курсе бросил. И я одна поехала.

Арнольд Борисович. Ну и мудак! Простите, Мариночка. Вырвалось!

Марина. Ничего. Правда она и в Африке правда. А мудак он и в Африке мудак. Да Бог с ним!

Арнольд Борисович. Давайте еще по пятьдесят?

Марина. Ну, если только по пятьдесят. Мне еще завтра на собеседование с утра. Очередное.

Арнольд Борисович заказывает еще выпить. В кафе играет песня Челентано.

Марина. О! Для меня город начался именно с Челентано. Я приехала в гостиницу, бросила вещи, и поехала куда-то в центр гулять. И вот, представляете, выхожу я на Горьковской, лето, все утопает в зелени, тепло, где-то шум машин, и тут прямо перед станцией метро парень продает диски и играет Челентано. Я, как загипнотизированная подхожу к нему и покупаю диск. Так все и началось.

Арнольд Борисович. Как у вас все осмысленно, Марина. Идейно, я бы сказал. За идею?

Марина. За судьбу! (чокаются, выпивают). Вот так как-то все сложилось. А вы коренной?

Арнольд Борисович. Нет. Я тоже сюда переехал. Издалека и очень давно.

Марина. Ясно. Ну, мне пора. Когда следующее занятие?

Арнольд Борисович. В следующую среду.

Марина. Хорошо. Спасибо. Вот деньги (протягивает ему деньги за урок, надевает пальто). А вы на метро?

Арнольд Борисович. Нет. Я посижу еще. Еще пятьдесят и предамся ностальгии, как старик.

Марина. Да Бог с вами! Какой вы старик! У меня никогда не было такого жизнерадостного и бодрого преподавателя! Всё! Пошла пассивный залог учить! До свидания (протягивает ему руку для пожатия).

Арнольд Борисович (пожимает ей руку). До среды.

Марина уходит. Арнольд Борисович заказывает еще выпить.

Марина в нереально светлом помещении. Вдоль стен стоят столы и стулья как бы в шахматном порядке. Перед центральным входом — стеллажи с книгами Рона Хаббарда. Марина держит в руках какие-то листы альбомного формата. На столе также книги Рона Хаббарда. Марина оглядывает помещение со скептичной улыбкой. Сразу понимая, куда она попала.

Ирина. Присаживайтесь.

Марина садится за стол к Ирине.

Ирина. Итак. Добрый вечер. Меня зовут Ирина. А вас?

Марина. Марина.

Ирина. Очень приятно, Мариночка! Давайте ваши тесты. Как вы к нам попали?

Марина (протягивает Ирине бумаги). Да вот. Прогуливалась по улице, предложили заполнить тест (со скептичной улыбкой). Утверждали, что это современная европейская методика. А потом сюда проводили, к вам (с нервным смешком).

Ирина. Методики действительно самые современные, во многих странах применяются. Сейчас-сейчас. Посмотрим-посмотрим (смотрит на бланк с ответами Марины). Хм. Могу вас обрадовать, Мариночка! У вас отличные результаты! Вы успешны по жизни. Активны и талантливы. Люди к вам тянутся.

Марина (весьма скептично). Правда?

Ирина. Ну да. А даже если и не тянутся, то обязательно потянутся! Стоит вам только чуть-чуть перед ними раскрыться.

Марина (еще скептичнее). Ммм. Что там еще говорит тест? Весьма уникальная информация! Значит, люди ко мне тянутся.

Ирина. Безусловно! Еще вы очень успешны в делах. У вас в карьерном росте хороший баланс, согласно тесту. Значит, вы склонны быть успешной.

Марина. Карьерный рост? Очень любопытно! Я как раз сейчас абсолютно без работы.

Ирина. А вы ее очень скоро найдете! Я даже знаю, как этот процесс сделать более продуктивным!

Марина (с явной издевкой). Интересно как же?

Ирина. Для этого вам всего лишь надо купить книги Рона Хаббарда — известного психолога (двигает книги ближе к Марине). И посетить наши семинары личностного роста!

Марина (выдерживая долгую паузу, она явно ждала этого момента, членораздельно и ядовито). Простите. Но я сектами не увлекаюсь.

Ирина. Сектами? Мы не секта! Секты — это закрытые тоталитарные общества…Мы же открыты миру и людям (лучезарно улыбается).

Марина (нервно смеется). Ах да! Не секта! Я вас сразу раскусила, как только зашла сюда. Но решила повеселиться и послушать ваш бред. Я научена хорошо в этом смысле — и в сектах соображаю. Спасибо курсу «Сектоведения» в универе! Ага! Не секта! Да здравствует саентология!

Ирина. Мариночка…

Марина. И все ваши приемчики прозрачны! Но я могу вам сделать комплимент — вы очень хорошо ими владеете. Если бы я не была подготовлена — села бы на крючок. Скольких вы уже к себе сегодня заманили своими «тестами личностного развития»?!

Ирина. Простите!

Марина (встает). Я ухожу.

Ирина (улыбается). Жаль, Мариночка. Ваши результаты очень многообещающими. Мы бы сработались.

Марина (хохочет). Ну да! Щас! Привет Хаббарду!

Марина уходит, в дверях сталкивается с Артёмом. Он в узких джинсах со свисающей ширинкой, толстовке серого цвета и резиновыми фенечками на руках. На вид ему лет восемнадцать. Жует жвачку.

Артём. Здравствуйте.

Ирина (смотрит Марине вслед). И где они берут таких сумасшедших? Третья за день. Истину ищет. Ну-ну! (пауза, вздыхает, кому-то за дверью). Приглашайте новых! (Артёму). Ну что у вас?

Артём. Я на работу устраиваться. Вот анкета (протягивает Ирине анкету).

Ирина. Да, нам нужны распространители листовок (некоторое время изучает анкету). На вопрос «почему мы должны взять на работу именно вас» вы ответили: «потому что меня задрало жрать шаверму возле метро»?!

Артём. Ну да.

Ирина внимательно смотрит на Артёма. Он продолжает невозмутимо жевать жвачку.

Ирина. Думаю, вы нам подходите. Приходите завтра в восемь утра с паспортом.

Артём. Приду. До свидания (уходит).

Ирина возвращается за свой стол.

Артём и Алина идут по улице. Артём несет пакет картошки.

Алина. Картошка у вас хорошая. Со своего огорода?

Артём. Угу.

Алина. А ты молодец — бабушке на рынке помогаешь, и по хозяйству.

Артём. Ну…. Это ж семья типа.

Алина. Семья. Хорошо тебе! Бабушка живая, дай Бог ей здоровья! Многие могут тебе лишь позавидовать.

Артём. А че завидовать. Бабушки — они ж бессмертные (смеется).

Алина. Думаешь? (пауза). А ты учишься?

Артём. Работать полезнее.

Алина. Ну вот. Пришли. Вот мой подъезд. Дальше я сама. Держи. Спасибо за доставку! (достает из кошелька деньги протягивает Артёму, он отрицательно качает головой).

Алина. Мы же вроде за деньги договаривались?

Артём. Не надо.

Алина пожимает плечами, убирает деньги в карман, собирается уйти.

Артём. Постойте.

Алина. Передумал?

Артём. Я не об этом.

Алина. ???

Артём (очень робко). Трахаться не пойдем что ли?

Алина. Трахаться?

Артём. Ну да. Не из-за картошки же ты меня сюда потащила (передразнивает Алину). Помочь картошечку с рынка донести… Ну-ну…

Алина смотрит на окна своей квартиры на втором этаже, там горит свет.

Алина. Нет. Не пойдем.

Артём. Муж?

Алина. Вроде того.

Артём (вздыхает, протягивает ей пакет с картошкой). Жаль. Ну ладно. Мне пора тогда.

Алина. Сколько тебе лет?

Артём. Восемнадцать. А что?

Алина. И ты, правда, хотел меня … ?

Артём (пожимает плечами). Почему нет? Ты ничего так (пауза, вздыхает). Очень даже (уходит).

Алина некоторое время смотрит ему вслед. Заходит в подъезд.

Все тот же подвал — канализация. Арнольд Борисович спускается по лестнице, спрыгивает на пол. На нем грязный легкий плащ серого цвета. Сумка через плечо.

Арнольд Борисович (кому-то наверху). Ну давай! Давай, не бойся! Она только так страшно скрипит. Не боись, не упадешь!

Сверху по лестнице спускается Ирина. Она в деловом костюме и плаще. Арнольд Борисович помогает ей.

Ирина (испуганно оглядывается по сторонам). Куда ты меня привел?

Арнольд Борисович. Я же предупреждал.

Ирина. Ты че реальный бомж что ли?

Арнольд Борисович. А ты думала, я пошутил? И у меня возле метро лимузин стоит?

Ирина. Я думала, для таких, как ты существуют специальные приюты.

Арнольд Борисович. Существуют. Но они похожи на тюрьмы. Меня туда не тянет.

Ирина (по-прежнему озирается). Да.. (неожиданно начинает улыбаться, себе). А это было бы довольно интересно.

Арнольд Борисович. Что?

Ирина. Ничего. Ну что?

Арнольд Борисович (подходит к ней ближе). Ты обещала мне что-то показать? Научить истине, кажется.

Ирина. Да-да (Ставит сумку на стул, достает оттуда книги Рона Хаббарда).

Арнольд Борисович (садится на стул напротив нее). А может, сначала выпьем?

Ирина. Я же на работе.

Арнольд Борисович. Ты у меня в подвале — если что (смеется). Да сядь ты, расслабься. У меня припасено (достает из кармана бутылку дешевого портвейна).

Ирина садится на стул, у нее усталый вид.

Арнольд Борисович (ставит портвейн на книги Рона Хаббарда, достает гранёные стаканы, разливает портвейн, протягивает Ирине). Держи.

Ирина берет стакан, смотрит на портвейн.

Арнольд Борисович (смеется). Это пить надо!

Ирина. Ага!

Арнольд Борисович. За знакомство (чокаются).

Ирина пьет, слегка морщась, начинает кашлять и неестественно хихикать.

Арнольд Борисович (смеется). Что напиток богов не нравится? Между прочим, его сам Довлатов всем другим предпочитал.

Ирина (оживляясь). А вы любите Довлатова?

Арнольд Борисович (уклончиво). Ну не то чтобы очень. Но уважаю. Пей! Потому будешь мне своего сектанта втюхивать (смеется).

Ирина (допивает, ставит стакан на стул, берет в руки книгу, очень деловым тоном, видно, что произносимый текст хорошо заучен, но уже слегка пьяным голосом). Итак. Я хочу рассказать вам о Роне Хаббарде. Он был поистине великим человеком. Достиг всего, чего хотел. И все благодаря тому…

Арнольд Борисович (перебивает). Всего, чего хотел? Это возможно в жизни? Хоть у кого-нибудь получалось?

Ирина (не сразу). У него получилось, видимо.

Арнольд Борисович. А кто тебе это сказал? Хаббард? (хохочет).

Ирина. Это просто истина. Ее надо принять.

Арнольд Борисович. Истина сомнительная (двигает стул, садится ближе к Ирине). Скажи лучше — чего хочешь ты?

Ирина (уклончиво). Я хочу придти к Истине.

Арнольд Борисович. Хуйня! Чего лично ТЫ хочешь. А не твой Рон Хаббард.

Ирина (нерешительно). Хочу мира во всем мире.

Арнольд Борисович. Еще раз хуйня! Не реальная причем.

Ирина (нетерпеливо, увлекаясь его игрой). Хочу, чтобы мои родственники и родители были здоровы.

Арнольд Борисович. Не хуйня, но я спросил лично про ТЕБЯ.

Ирина (разгорячившись, начинает говорить громко). Хочу нормальную работу, а не эту херню!

Арнольд Борисович. Хорошо! Еще!

Ирина (также громко). Хочу, чтобы мой кот перестал срать на пол в ванной, а делал это в лоток!

Арнольд Борисович. Отлично! Еще!

Ирина. Хочу, чтобы мой отец, сука последняя, отыскал меня, если он еще жив, и извинился за мое поганое детство с истеричкой-матерью!

Арнольд Борисович. Грустно! Зато, правда! А повеселее?

Ирина (еще громче). Хочу, чтобы мужики в моей жизни не были мудаками!

Арнольд Борисович. Актуально! (смеется). Еще!

Ирина (кричит очень громко). Я хочу тебя! (обнимает его, сбивает со стула, оба падают на пол). Всегда мечтала с бомжом! От тебя так пахнет. Дерьмом мира пахнет (страстно его целует). Без всяких там налетов и приукрашиваний. Пахнет по-настоящему. Жизнь — дерьмо (садится на него сверху, скидывает плащ, расстегивает пиджак).

Марина в офисном помещении весьма неряшливого вида. Стены слегка ободраны. У окна сидит Алла Марковна. Она в пиджаке и строгой узкой юбке. За столом в углу сидит Артём. Он что-то усиленно печатает на компьютере.

Алла Марковна (Марине). Проходите, присаживайтесь за свободный компьютер.

Марина садится за соседний стол от стола Артёма.

Алла Марковна. Включайте компьютер.

Марина загружает компьютер.

Алла Марковна. Итак. У нас график работы такой. День через день. С двенадцати ночи до шести утра. Устраивает вас такой график? Зарплата от двадцати.

Марина. А что делать-то надо?

Алла Марковна. А! Я не сказала? В общем, вы будете заводить по интернету знакомства с мужчинами, раскручивать их на секс и направлять в публичный дом. И вам будет идти процент от работы проституток с каждого клиента. Задача ясна?

Марина начинает странно улыбаться.

Алла Марковна. Сейчас попробуем составить вам на сайте знакомств анкету.

Марина (Артёму, вполголоса). А вы тоже, простите, за девочку?

Артём. Угу (кивает, жует жвачку). А че — прикольно же! (продолжает что-то печатать на компьютере). И деньги нормальные (пожимает плечами).

Марина (Артёму). Мне кажется, или я где-то вас видела?

Артём. Не знаю. Меня много кто видел в этой жизни. А что? (смеется над собственной шуткой).

Марина. А! Вспомнила! (пауза). Беретесь за любую работу?

Артём. Если дают денег.

Марина. Ясно.

Алла Марковна (Марине). Открывайте браузер. Там уже закреплены все нужные вкладки. Открывайте первую. Вам нужно сначала создать анкету.

Марина следует ее инструкциям, продолжая нервно, но довольно тихо хохотать.

Артём (Алле Марковне). Алла Марковна. У меня тут мужик из Ростова командировочный. Завтра будет. Требует технику глубокого горла. Мы можем оформить заказ?

Алла Марковна (достает блокнот, деловито записывает). Да. Конечно. Как его зовут?

Артём. Сергей.

Алла Марковна. Сергей (записывает). Техника глубокого горла. Ростов. Ага. Командировка. Думаю, завтра вечером он уже сможет получить свой заказ.

Марина (вскакивает со стула, хохочет в голос, направляется к двери.). Ой, нет! Я не могу! Я пойду! Господи боже мой! (со смехом выскакивает за дверь).

Алла Марковна переглядывается с Артёмом.

Артём (пожимает плечами). Бывает.

Алла Марковна. Бывает. Так ты напиши ему, согласен он на завтра?

Артём. Ага. Ща (продолжает быстро печатать).

Алина идет по улице. За ней на некотором расстоянии следует Артём. Алина замечает его через некоторое время. Останавливается. Улыбается.

Алина. Ты?

Артём (жует жвачку). Ага. Вот гуляю.

Алина. А разве ты в этом районе живешь?

Артём. Ну, нет. Ну, просто гулять люблю.

Алина. Странно. Второй раз увиделись.

Артём. Типа судьба, наверное.

Алина (смеется). Наверное, это связано с твоим желанием, которое было в прошлый раз?

Артём. Ну… .Я просто гулял по улице, заметил вас … (смущенно улыбается).

Алина. Как мило. Только у меня сейчас времени совершенно нет.

Артём. Спешите?

Алина. Да.

Артём. А куда?

Алина. К бабушке двоюродной.

Артём. К бабушке? А муж?

Алина (слегка меняясь в лице). А при чем здесь муж?

Артём. Да так…

Алина. Ты запиши мой телефон. Может, увидимся как-нибудь.

Артём. Давайте.

Алина. Давай телефон (берет его телефон, записывает свой номер, нажимает на кнопку вызова). Все. Теперь я буду знать, что это ты.

Артём. Угу (убирает телефон).

Алина. Ну, мне пора.

Артём. Бабушке привет.

Алина (оборачивается). Обязательно.

Артём. А вам картошку не надо как-нибудь помочь донести? А то я гляжу вас муж помощью не особо балует…

Алина. Пока нет. Смешной ты какой (уходит).

Артём остается стоять возле дома.

Марина и Арнольд Борисович в кафе. Очередной урок английского. Марина нарядно одета, необычно ярко для нее накрашена и выглядит смущенной. Чуть поодаль за другим столом сидит Артём, прикрываясь книгой.

Арнольд Борисович. Отлично! Пассивный залог мы покорили. Теперь у нас по плану условные предложения.

Марина. А вы долго готовитесь к нашим занятиям?

Арнольд Борисович. Условные предложения образуются с помощью…

Марина. Мне иногда кажется, что вы готовитесь к ним по ночам. Ну, вы же очень занятой… и я по ночам тоже не могу спать — потому что знаю: вы сейчас не спите…

Арнольд Борисович. Мариночка. Давайте придумаем какое-нибудь предложение условное на русском языке. И переведем на английский.. (пауза, смотрит на Марину, она молчит и мечтательно улыбается). Условные предложения начинаются обычно так: если бы я…или если бы у меня… или если бы вы… Ну? (строго). Мариночка!

Марина. А да! Условные предложения… Если бы я…

Арнольд Борисович. Если бы вы…

Марина. Если бы я узнала вас лучше, я бы старательнее готовилась к нашим занятиям.

Арнольд Борисович. Хорошо. Переводим на английский. Главное предложение у нас образуется с помощью…погодите. Это у нас нереальное действие получается. А надо реальное сначала разобрать. Давайте попроще.

Марина. Почему же нереальное? Вы не хотите со мной как-нибудь поужинать?

Арнольд Борисович. Отличный пример! Если плита будет работать хорошо, я смогу приготовить чудесный ужин. А? Записывайте, пожалуйста, на русском.

Марина. Мне не нравится это предложение!

Арнольд Борисович. Какая вы сегодня капризная! (Марина слегка меняется в лице). Ну ладно-ладно. Вам можно (слегка дотрагивается до ее плеча). Придумайте другое.

Марина (улыбается). Если бы вы зашли ко мне завтра, я бы приготовила чудесный ужин.

Арнольд Борисович. Да что же у нас все нереальное какое-то! Понимаете, Марина, есть два типа предложений. Условных. Реальные условия и нереальные условия. Нам нужно сначала разобрать реальные. Более простые. Ну, например, если погода будет хорошая — я пойду гулять. Понимаете?

Марина. А погода чудная сегодня! Может, прогуляемся до метро?

Арнольд Борисович. Вооооот! Молодец! Если погода будет хорошая, мы обязательно прогуляемся до метро. Пишите.

Марина. Правда?

Арнольд Борисович. Пишите.

Марина (записывает предложение). А вы женаты?

Арнольд Борисович (ему приходит сообщение на телефон, читает, хмурится). Ой. Мариночка. У меня тут срочные обстоятельства возникли. Надо бежать. Простите (целует ей руку).

Марина. Как бежать?.. а условные предложения? А нереальные условия? Мы же не…

Арнольд Борисович. Все реальные и нереальные условия мы обсудим в следующий раз. Давайте в четверг? Денег я с вас сегодня не возьму. Ибо не заслужил. Простите еще раз! (держит ее за руку, Марина не сопротивляется).

Марина. А может мы…

Арнольд Борисович. Всё-всё-всё, Мариночка. Убегаю (еще раз целует ей руку, быстро собирается, уходит).

Артём идет за Арнольдом Борисовичем. Марина остается сидеть за столом, улыбается. Арнольд Борисович выходит на улицу, набирает чей-то номер.

Арнольд Борисович. Алло! Хаббарда вызывали?

Ночь. Алина одна дома. Сидит с книгой за журнальным столиком. Она курит. Слегка нервно смотрит на настенные часы. В коридоре слышен звук открывающейся двери, Алина тушит сигарету, идет в прихожую. В прихожей пьяный НИКОЛАЙ пытается расшнуровать ботинки. Видно, что делать это в куртке и в кепке ему неудобно.

Алина. Может, сначала куртку снимешь, как все нормальные люди?

Николай. Нет! Я делаю то, чего все боятся! (продолжает возиться со шнурками).

Алина. Ты в своем уме?

Николай. А ты какой рукой зубы чистишь по утрам? Правой? Не пробовала левой?

Алина. Что ты несешь? (кричит). Да сними ты уже эту куртку!

Николай вздыхает, снимает куртку и, наконец-то расшнуровывает ботинки.

Николай. С тобой всегда так — ничего не изменить.

Алина (ядовито). Ну что? Новая работа — новые собутыльники?

Николай. Нет! Он у меня один! Зато самый лучший!

Алина. Надеюсь, твой начальник. Путевочки в санаторий при случае и прочие прелести жизни.. (разворачивается, идет в сторону зала).

Николай. Ой! Тебе бы все прелести жизни…тьфу! Никаких выгод, милая моя! Только самое искреннее общение и единение душ! Мой новый друг — бомж.

Алина (останавливается, поворачивается к нему). Кто?!!

Николай (гордо). Бомж! И мы с ним беседуем не о выгодах и прелестях жизни! А о высоком! О литературе! Об искусстве! Он настоящий!

Алина (прислоняется к стенке). Какой ты все-таки идиот! Бомж! Да ты что свихнулся? А если ты от него какую-нибудь заразу подцепишь? Кожное что-нибудь… Тьфу-тьфу-тьфу! Иди в душ! Быстро! Фу! Бомж! Вы с ним точно по барам ходите, а не по помойкам?

Николай. По барам, по барам. Не волнуйся.

Алина. Да уж с чего бы мне волноваться! Мой муж «встречается» с бомжом! Поводов для волнения ноль. А я думаю, что за запах странный. Фу!

Николай. Ты не понимаешь. Он единственный, кто меня слушает. Все остальные — делают вид.

Алина. А ты не мог найти слушателя поприличнее?

Николай (глубокомысленно и важно). Слушателей не выбирают! (хочет поцеловать Алину).

Алина (отшатывается от него). Фу! Иди в ванную!

Николай. В ванную, так в ванную (уходит в ванную, включает воду, почти кричит). У меня, между прочим, позавчера коллега умер и товарищ хороший. Мишка Перов. Помнишь его? Так глупо. Рак легких. Тридцать лет. Младше меня даже. Завтра похороны.

Алина (уходит в комнату, закуривает). Я тебя совершенно не слышу.

Николай (тихо). Ничего-ничего. Как всегда.

Алина (кричит). Я завтра к бабушке поеду. На весь день. У нас с утра психиатр, потом физиотерапевт, а потом мы гулять пойдем в парк. Ей нужен свежий воздух. Вечером вернусь (тушит сигарету). Борщ в холодильнике. Мойся как следует! Я спать (уходит).

В ванной продолжает течь вода.

Арнольд Борисович и Николай в рюмочной. Вечер. Перед ними на столе книга Довлатова. Чуть поодаль за столиком сидит Артём, прислушивается к их беседе.

Арнольд Борисович. О! Довлатов! Спасибо! Я, наверное, через недельку верну.

Николай. Да читайте сколько угодно. Я ее наизусть знаю.

Арнольд Борисович (убирает книгу в сумку). За Довлатова!

Николай (хмуро). За него, родимого.

Выпивают.

Арнольд Борисович. В чем дело?

Николай. Я даже не знаю…вы сочтете меня сумасшедшим.

Арнольд Борисович. Я?! Точно нет! (смеется).

Николай. Дело очень темное.

Арнольд Борисович. Ну?

Николай. Моя жена. Мы живем десять лет. Ей со мной скучно, я знаю. Но мы друг к другу привыкли. У нее есть бабушка двоюродная. Милая такая старушка была, когда я ее видел. А не видел я ее давно. Года четыре-пять назад …не помню. Так вот. Бабушка больна. Психически. Она мало кого узнает. Забывает все сразу же. В общем, особый режим, общение только с родственниками и прочее. Давайте еще выпьем.

Арнольд Борисович. Да. Я принесу. По пятьдесят?

Николай. Ага.

Арнольд Борисович уходит за выпивкой. Возвращается с двумя рюмками водки. Выпивают молча. Пауза.

Николай (вздыхает). Ну в общем, моя жена, как любящая внучка ходит бабушку навещать, продукты носит, картошку у нее забирает — у бабушки свой огород, на котором ей помогают также родственники дальние какие-то. Как-то так. А к бабушке никого не рекомендуется пускать, кроме самых близких (пауза).

Арнольд Борисович. Ну?

Николай. И прошлые выходные жена снова у бабушки была. А я сегодня был на похоронах у товарища. От рака умер.

Арнольд Борисович. Царствие небесное.

Николай. Ага. И на кладбище я увидел бабушку!

Арнольд Борисович. Какую бабушку?

Николай. Бабушку жены! Иду себе после похорон, а она на меня смотрит!

Арнольд Борисович. Бабушка?

Николай. Бабушка! Собственной персоной!

Арнольд Борисович. И не узнает?

Николай. Да как она меня узнает! Она с памятника смотрит! С фотографии. И улыбается еще так. Она веселая старушка была.

Арнольд Борисович. Бабушка умерла?

Николай. Получается, что так.

Арнольд Борисович. А это точно она?

Николай. Да точно! Имя ее. Фотография…и дата смерти — знаете какая?

Арнольд Борисович. Какая?

Николай. Три года назад!!!

Арнольд Борисович (пьяно). Стоп. А жена не говорила об этом?

Николай. Нет! Она к бабушке до сих пор ходит! Помогает! Картошку носит! И сегодня весь день у нее была!

Арнольд Борисович. Хм. Странно.

Николай. У меня два варианта. Даже не знаю, какой из них хуже. Либо моя жена помешалась и ходит к бабушке на могилку, думая, что та жива до сих пор. Но моя жена слишком нормальная для таких штук. И вообще во все это не верит (шепотом). Либо … (пауза). она убила бабушку.

Арнольд Борисович. Что?! Да вы в своем уме, Николай?!

Николай. А почему она скрывает от меня ее смерть уже три года? А?

Арнольд Борисович. Ну, мы же не в произведении Агаты Кристи. Бог с вами!

Николай. Мне иногда кажется, что мы в каком-то месте похуже всякого детектива.

Арнольд Борисович. Вы что спустя десять лет совместной жизни можете реально подозревать жену в таких вещах?

Николай. От этой жизни и от людей можно ожидать всего, чего угодно.

Арнольд Борисович. Но убийство… Должны быть мотивы.

Николай. Жена чуть ли не единственная внучка, которая помогала бабушке. И скорее всего, квартира досталась бы ей по наследству. Может, ей захотелось побыстрее вступить в свои права…

Арнольд Борисович. Но ведь можно было обойтись без криминала! Старушка бы и сама умерла! Можно было просто подождать.

Николай. Можно. А можно и не ждать…я не говорю об убийстве в чистом виде. В смысле я не думаю, что она ее зарезала или что-то еще…она, возможно, дала ей какие-нибудь лекарства сильные… или наоборот не дала…или не покормила вовремя. Не знаю. Вариантов масса.

Арнольд Борисович. Вы меня пугаете!

Николай. Почему она не сказала мне о смерти бабушки? Почему? А? Тут что-то не то.

Арнольд Борисович. А ее спрашивать не пробовали?!

Николай. Я только сегодня узнал. Дома не был еще. Но я не буду ее расспрашивать пока. Подожду.

Арнольд Борисович. Чего?!

Николай (пожимает плечами). Поживем — увидим. Ваше здоровье! (допивает водку, морщится).

Алина в квартире бабушки одна. Моет посуду. Что-то напевает себе под нос. На кухню заходит двоюродная Бабушка Алины, проходит, садится за обеденный стол. Алина, домыв посуду, разворачивается к ней.

Бабушка. Здравствуй, внученька.

Алина замирает.

Бабушка. Ну чего же ты не здороваешься со мной?

Алина (почти падает на стул рядом с раковиной). Здравствуй, бабуль.

Бабушка. Как живешь, детонька?

Алина. Ничего себе так живу.

Бабушка. И я ничего. Чаю нальешь?

Алина. Ага. Щас (медленно наливает чаю, ставит кружку на стол).

Бабушка пьет чай, шумно прихлебывая. Алина смотрит на нее испуганно.

Алина. Бабуль.

Бабушка. А?

Алина. Бабуль, а ты же умерла?

Бабушка. Как же я умерла, милая, если ты ко мне каждые выходные в гости ходишь? А?

Алина. Я же не к тебе хожу…а в квартиру твою.

Бабушка (не слушает ее). Ах, Алиночка, Алиночка. Чему я тебя всю жизнь учила?

Алина. Да?

Бабушка. Я тебе всегда говорила: веди себя достойно! А ты что?

Алина. А я что?

Бабушка. А ты прелюбодеянием занимаешься! И не первый год уже! Когда тебе надоест?

Алина (расслабляясь, преодолев испуг). Ну. Я не виновата, что с Колей так. Скучно с ним. И в постели тоже!

Бабушка. Скучно ей! Благотворительностью займись! На работу пойди!

Алина. Ну…не знаю.

Бабушка. Трахаться-то грех, детонька!

Алина. Тоже мне грех! Это жизнь.

Бабушка (несколько диктаторским тоном). Трахаться — грех! Мы с моим Ванечкой только, чтобы деток родить, трахались. Пять раз за всю жизнь семейную (пауза, загибает пальцы). Нет. Шесть. Шесть раз. Токмо ради деток. Токмо ради них.

Алина. А как же можно не трахаться?

Бабушка. Да уж, видать, как-то можно! Подумай, внученька! Трахаться — грех. Спросит тебя Боженька на небесах — как ты жизнь свою земную провела? А ты что ответишь? В постели с мужиками? Фу! Недостойный ответ.

Алина. Да как же бабушка я ….

Бабушка (не слушает, встает). Пора мне, милая (на пороге кухни оборачивается). Ты бы хоть зашла ко мне разок. На могилку-то. Неухожено там как-то. Нехорошо. Перед соседями неудобно. У всех вокруг-то прибрано. Я же порядок люблю. Помнишь? (уходит).

Алина кивает, смотрит ей вслед, молча. Некоторое время стоит неподвижно. Потом идет в комнату за сотовым телефоном, набирает номер.

Алина. Привет. Это я. давай сегодня встретимся в кафе. Не могу у бабушки. Нет. Потом объясню (пауза). Что так сложно раз в жизни выйти в свет со мной? Я не просто так об этом прошу! Да. Давай через полчаса. Давай (кладет трубку, шумно вздыхает, закуривает).

Арнольд Борисович и Алина в кафе. Арнольд Борисович щегольски и дорого одет. Выглядит, как бизнесмен. Или хороший юрист. Он пьет коньяк. Алина курит. За столиком неподалеку сидит Ирина и пьет мартини. Арнольд Борисович ее не замечает, он увлечен разговором с Алиной.

Арнольд Борисович. Бабушка вернулась?

Алина (едва заметно вздрагивает). Вроде того.

Арнольд Борисович. Ну, так бы и сказала. Я бы снял что-нибудь неподалеку.

Алина. Да просто захотелось куда-нибудь выйти (снова закуривает, нервно смеется). А я тебе рассказывала про своего прекрасного муженька?

Арнольд Борисович (с легкой опаской). Смотря что…

Алина. Он же у меня отколол какую штуку! Ты ни за что не угадаешь! Он у меня встречается с бомжом!

Арнольд Борисович на мгновение замирает.

Алина (нервно смеется). Правда, ненормальный?

Арнольд Борисович (пауза). А ты говоришь, бабушка домой вернулась?

Алина. А причем здесь бабушка?

Арнольд Борисович. Точно вернулась?

Алина. Я не совсем понимаю, куда ты….

Алина не успевает закончить фразу, в кафе неожиданно врывается Артём, решительными и быстрыми шагами идет к их столику.

Алина. Ты?..

Артём.  Я.

Арнольд Борисович (Алине). Кто этот юнец? Мне кажется, или я где-то его уже видел.

Алина. Да так. Не знаю даже как его назвать.

Артём (Арнольду Борисовичу). Видели-видели! Когда водку с ее мужем пили!

Алина. Что ты несешь?..

Артём (Алине, взахлеб). Послушай! Послушайте!.. я хотел сказать, что ты,.. вы достойна большего. Он не может быть твоим любовником. Он не пара тебе…вам…он обманывает тебя…вас. Он ведет неадекватный образ жизни, он сегодня один, а завтра совершенно другой…

Арнольд Борисович. Забавный мальчик… где ты его откопала?

Алина. Да вот как-то раз картошку помог донести…

Артём. В общем он не с тобой одной встречается….он…он…

Алина. У тебя бред. Или горячка…я не знаю — выбери сам. Не хочу тебя слушать.

Арнольд Борисович. Даааа… а все началось с того, что бабушка вернулась…

Артём (Арнольду Борисовичу). Кстати, о бабушке…

Алина (резко). Ты мне надоел! Арнольд, сделай что-нибудь.

Арнольд Борисович вздыхает, встает, берет Артёма за плечи и силой выводит в сторону выхода. Ирина обращает на них внимание.

Артём (сопротивляясь). Алина! Он тебя не ценит! Он трахает других! А еще он изображает из себя бом.. (легкий удар в челюсть от Арнольда Борисовича). Алина! А я хотел только тебя! Алина! У меня вообще последнюю неделю никого не было! И все из-за тебя! Со мной первый раз такое! Реально тебе говорю!

Арнольд Борисович выталкивает Артёма за дверь. Через несколько минут возвращается, слегка запыхавшись.

Арнольд Борисович. Ну, ты даешь, милая. Парень совсем не в себе…

Алина. Он в порядке?

Арнольд Борисович не успевает ответить, к ним подходит Ирина, слегка пошатываясь, садится на диван рядом с Арнольдом Борисовичем. В это время в кафе забегает Марина.

Марина. Там на улице парень…мне кажется ему не.. (замечает Арнольда Борисовича рядом с Алиной, замолкает, садится за столик в углу, наблюдает за происходящим. Никто не обращает на нее никакого внимания).

Ирина (Арнольду Борисовичу). Арни? Это ты?

Арнольд Борисович (едва заметно вздыхает). А что — похож?

Ирина. Поразительно похож!

Арнольд Борисович. Ну, вот и вышли в свет. Пиздец.

Ирина. Так это все-таки ты?

Арнольд Борисович (слегка раздражаясь). Я! Я!

Ирина. Вот блядство! Ты че не настоящий бомж?

Арнольд Борисович. Ну…как бы …тебе сказать…понимаешь…

Алина. Бомж?

Ирина. Бомж, бомж! Только не настоящий! Правда, не настоящий?

Арнольд Борисович. Нет.

Ирина. А зачем тебе это?

Арнольд Борисович. Я так живу.

Ирина. Блииииин! Я че с ненастоящим бомжом трахалась?

Алина. Вы трахались?

Арнольд Борисович (Ирине). Ну…получается, нет (Алине). Ну…..

Ирина. Черт! Очередной мудак на моем пути. Я думала, я с настоящим….черт! (Алине). Вот всегда так! Всё кругом ненастоящее. И даже бомж!

Алина. Не переживайте так. Тема бомжей вообще очень актуальна в нашем мире.

Арнольд Борисович. А вообще дела-то как?

Ирина. Да дела прекрасно! Увольняюсь! (Алине). Кстати, вам работа не нужна? У нас освободилась вакансия в центре.

Алина. Как вы угадали? Я как раз подумала о том, чтобы пойти работать.

Ирина. Это моя работа — угадывать людей. Держите визитку. Позвоните им. Зарплата хорошая (дает Алине визитку, встает).

Арнольд Борисович. Не обижайся на меня.

Ирина. Да чего уж там! (направляется, слегка пошатываясь к двери, разговаривает сама с собой). Блиииин. А так похож на бомжа! Вот дерьмо!

Ирина в дверях сталкивается с Николаем. Он пропускает ее на улицу, направляется к столику Арнольда и Алины.

Арнольд Борисович. Сегодня что — вечер свиданий?

Николай пожимает руку Арнольду Борисовичу, садится рядом с Алиной.

Николай. Привет.

Алина (достает очередную сигарету). Ты что следил за мной?

Николай. Да.

Алина. Ну и как ощущения?

Николай. Ощущения такие, что ты украла у меня друга единственного.

Алина. В каком смысле?

Николай. А это мой приятель… (мнется).

Арнольд Борисович. Ну! Смелее, Николай! Приятель-бомж!

Алина. Какой же он бомж? Ты сдурел, Коля? Вы все сегодня сдурели? Тот самый что ли?

Арнольд Борисович. Нет. Николай прав. Я его приятель-бомж. По совместительству твой респектабельный любовник. Приятно познакомиться.

Николай как будто не обращает внимания на его слова про любовника.

Алина. Таааак. Сегодня вечер юмора. Черного! Ну, Коля-то понятно, это в его духе. А ты же трезвый мужик, Арнольд! Тебе это зачем?

Арнольд Борисович. Каждый сходит с ума по-своему.

Николай. Алина. Мне нужно узнать кое-что.

Алина. Да?

Николай. Где твоя бабушка?

Арнольд Борисович. Воооот! Всех в последнее время интересует этот вопрос!

Алина. Бабушка дома.

Николай. Отведи меня к ней.

Алина. Что случилось?

Николай. Дело в том, что бабушки нет дома! Она в другом месте!

Алина. Каком, интересно…

Николай. Ты знаешь каком! На кладбище!

Алина. Откуда ты знаешь?

Николай. Я ее там видел.

Алина.  А. Понятно.

Николай. И ты мне ничего не хочешь сказать?

Алина. А что тут скажешь. Бабушка умерла. Три года назад.

Николай. Сама?

Алина. В смысле?

Николай. Сама умерла?

Алина. А как еще?

Николай. Как! Как! Почему ты скрывала от меня ее смерть?

Алина. Скрывала — чтобы встречаться на ее квартире с мужиками.

Николай. Так ты не убивала бабушку?

Алина. Нет! Я не говорила тебе, чтобы иметь предлог для походов налево! Ты слышишь? Налево!

Николай (с большим облегчением). Ну слава Богу!

Арнольд Борисович. Вам легче?

Николай (пауза). А вам было бы легче, если ваша жена оказалась не убийцей, а просто блядью?

Арнольд Борисович не успевает ответить.

Алина. Коль. Ты меня когда-нибудь простишь?

Николай. Не знаю. Нужно время. Я всегда делал то, что хотелось тебе. А пора то, что хочется мне. Я пару недель поживу у друга.

Алина. Хорошо.

Арнольд Борисович. А мы увидимся, Николай?

Николай пожимает плечами.

Арнольд Борисович. Я странный тип. Но мне кажется, мы не зря сошлись.

Николай. У вас же мой Довлатов?

Арнольд Борисович. Да. И вы знаете, где меня найти (протягивает ему руку).

Николай пожимает ему руку, уходит. Алина в легком трансе, тушит сигарету. Арнольд Борисович допивает свой коньяк.

Алина. Мне нужно кое-что сделать.

Арнольд Борисович. И мне.

Алина. Ну, ты давай. Не пропадай. Приходи к Коле в гости. Только не в виде бомжа. Че-нибудь приличное надень. У нас дома евроремонт. Жалко.

Арнольд Борисович. Хорошо.

Алина встает, надевает пальто, целует его в щеку.

Алина. А мальчик там точно в порядке?

Арнольд Борисович. Да че ему будет. Живуч.

Алина. Ну, хорошо. Жалко его. Пока.

Арнольд Борисович. Пока.

Алина уходит. Арнольд Борисович достает сотовый, набирает номер. Марина смотрит на дисплей, принимает входящий вызов, но отвечает не в трубку телефона, а просто в голос, медленно подходит к Арнольду Борисовичу, встает за его спиной.

Арнольд Борисович. Алло. Марина?

Марина. Да

Арнольд Борисович. Я хотел завтра занятие попозже назначить.

Марина. Хорошо.

Арнольд Борисович. Да. Давайте в восемь. Возле станции метро. Да. Как в прошлый раз. Ага.

Марина. А мы не потеряемся?

Арнольд Борисович. Нет. Прямо на улице. Мы не … (замечает Марину). разминёмся… (убирает телефон в карман). Давно вы здесь?

Марина (грустно улыбается). Целую вечность.

Арнольд Борисович. Ну что ж.. (встает, щелкает пальцами, кричит). А теперь для этой прекрасной девушки! Челентано! (играет какая-то зажигательная песня Челентано, Арнольд Борисович конвульсивно дергается в безумном танце, Марина смотрит на него с опаской. Через несколько минут Арнольд Борисович в изнеможении падает на стул).

Марина. Бомж, учитель, респектабельный любовник… Что это?

Арнольд Борисович. Я меняюсь. Живу несколькими жизнями.

Марина. Зачем?

Арнольд Борисович. А вам никогда не хотелось прожить несколько жизней? Ведь одна — это так ничтожно мало! Ведь это скучно! Даже несколько жизней наскучивают! Что уж говорить об одной!

Марина. Господи! Я думала, хоть вы нормальный.

Арнольд Борисович. В чем нормальность, Мариночка? В чем? С годами самые безумные вещи начинают казаться нормальными и даже рутинными (очень увлеченно). Я полжизни провожу в подвале. Он у меня очень похож на канализацию. Стены окрашены в голубой цвет, сверху капает вода. Я из другого города приехал. Был юнцом еще. Меня преследовал один и тот же сон — как будто я живу здесь, в этом городе, в подвале или в канализации какой-то с голубыми стенами… и я безумно был счастлив всегда в этих снах! Так что у меня тоже все идейно. Как у вас, Мариночка.

Марина хочет уйти.

Арнольд Борисович. Мариночка, а мы будем еще заниматься английским?

Марина. Не знаю. Я бы прогулялась…

Арнольд Борисович делает движение в ее сторону.

Марина. …одна (идет к выходу, в дверях оборачивается). А за Челентано спасибо.

Арнольд Борисович самодовольно пожимает плечами.

Марина. Только это не та песня (уходит).

Арнольд Борисович заказывает коньяку.

Алина на кладбище. Тихо. Слышно лишь щебетание птиц и отдаленный гул шоссе. На могиле бабушки Алины свежие цветы. На столике печенье и конфеты. Могила прибрана. Алина сидит на скамейке возле могилы.

Алина. Ну вот, бабуль. Теперь ты довольна? Красиво у тебя тут. Тихо. Хорошо. Спокойно. А помнишь, как я к тебе приезжала фольклор собирать? Ты еще в деревне тогда жила. Я была на первом курсе университета. Налила мне самогонки помню. Смешно — я пить не хотела. А ты говорила, одна не пью, а без самогонки не пою (смеется). Ну, пришлось пить! А какие ты мне частушки пела, помнишь? До сих пор краснею, когда вспоминаю. И смех и грех. А все равно хорошие частушки. Настоящие (пауза). А что мы с тобой вместе пели? Песню какую-то. Такая душевная-душевная. Старая. Ну, русская народная…там еще про тропинку…про снег.. (задумывается, долгая пауза). Коля от меня ушел. Но он должен вернуться. Мы же друг к другу привыкли. Я думаю, вернется. Сказал, что вернется. Я на работу устраиваюсь. Буду теперь при деле (пауза). А! Вспомнила (поет). Белым снегом, белым снегом ночь метельная ту стежку замела, по которой, по которой я с тобой, любимый, рядышком прошла. По которой, по которой я с тобой, любимый, рядышком прошла….

Метро. Прибывает поезд. Среди людей заметно легкое волнение. К платформе подходит Арнольд Борисович. Он в плащ-палатке, резиновых сапогах и дурацкой панамке, в руках несколько удочек.

Арнольд Борисович (мужчине). Что за паника?

Мужчина. Да мужик на рельсах!

Арнольд Борисович. Под поезд бросился?

Мужчина. Нет! Просто лег! Я ему руку предлагал, он как-то странно улыбался. Сумасшедший.

Арнольд Борисович. А на рельсы головой к поезду лег?

Мужчина (странно смотрит на Арнольда Борисовича, медленно). Головой.

Арнольд Борисович (улыбается). Ну, значит, выжил (пауза, внимательно смотрит на мужчину). Я слышал, сегодня будет хороший клёв.

Мужчина. Правда?

Арнольд Борисович кивает, продолжая улыбаться, заходит в вагон. Мужчина идет за ним.

Февраль 2011  — март 2011

Кухня. Большая, светлая. Красивая мебель, огромный стеклянный стол, несколько картин, в цвет подобранные шторы. Много разной бытовой техники. На кухню заходит Андрей, в тапочках и махровом халате. В руках у него сотовый телефон, который беспрерывно звонит. Входя на кухню, Андрей прикрывает за собой дверь. Отвечает на звонок.

Андрей (Тихо, почти шепотом). Привет. Да. Что случилось? Подожди, не плачь… Что случилось? Ты скорую вызывала? Нет? Почему? Но сейчас прошло? Слава богу! Я понимаю, что ты устала. Подожди… Подожди! Я тоже устал. Я скоро приеду. Да. Скоро. Сегодня. Через час приеду. Жди меня. И не плачь, прошу тебя. До встречи. Целую.

Андрей отключает звонок. Кладет сотовый в карман халата. Смотрит в окно, о чем-то думает. На кухню заходит Жанна. Это высокая статная, может быть, даже немного полноватая немолодая уже женщина. На ней шелковый пеньюар. Она уже причесана, губы подкрашены, глаза сияют.

Жанна. Ты уже проснулся? Андрюш, а ты почему стал так рано вставать? Сходи, поспи еще, я пока завтрак приготовлю. Поваляйся в кроватке. Я тебе прямо в постельку принесу. Чего хочешь? Яичницу с беконом, круасаны, грейпфрут?

Жанна направляется к холодильнику, открывает его. Холодильник до отказа забит всевозможной едой – мясо, фрукты, соки.

Жанна. Йогурт хочешь? Творожок? А тут еще твоя любимая вкусняшка! Угадай что? Бастурма! А, может, из ресторана закажем? У нас ведь сегодня все-таки праздник, ты не забыл? Помнишь, какой? Помнишь, нет?

Подходит к Андрею, гладит его по голове.

Жанна. Так и знала, что забудешь, склеротик! (Целует Андрея в щеку). Пять лет назад мы с тобой познакомились. Помнишь? Ко мне в кампанию пришел устраиваться на работу мой любимый мальчик. А я тогда сразу поняла, что ты моя судьба. Мне одного взгляда хватило, чтоб понять, вот оно – мое счастье. Любонька моя! (Еще раз целует Андрея).

Андрей на щебетание Жанны почти не реагирует, как, впрочем, и на поцелуи.

Жанна. Андрей! Андрей! Ты куда улетел? Ты меня слышишь?

Андрей (как очнувшись). Жанна, если миллион четыреста пятьдесят тысяч положить в банк под одиннадцать процентов годовых, и через полгода деньги снять, сколько мы заработаем?

Жанна очень быстро подсчитывает в уме.

Жанна. Сто пятьдесят девять тысяч пятьсот. А тебе зачем? Андрюш, ты какой-то замученный стал в последнее время. Устал, да? Замучился на работе совсем? Я тоже замучилась. Меня только ты и спасаешь. Любоньку мою покормить, спать уложить – когда тут уставать? Ты в кроватку пойдешь? Нет?

Андрей отрицательно качает головой.

Жанна. Тогда здесь расскажу. Хотела в постели, но раз ты уже встал, расскажу здесь. Джаст э момент!

Жанна выходит, а вернее – выбегает, из кухни, но почти сразу же возвращается. В руках у нее два разноцветных прямоугольных конверта.

Жанна. Сюрприз! Андрюшенька, нам обязательно нужно отдохнуть! Когда мы с тобой в последний раз были в отпуске? Я тут подумала, и решила – никаких! Через месяц мы едем…. Угадай куда? В Африку! В Аф-ри-ку! У нас с тобой заказан личный гид, нас уже ждет машина с вот такими колесами! Мы едем на сафари! Андрюшенька, сафари, представляешь? Мы с тобой увидим слонов, жирафов, огромных обезьян! Мы с тобой будем пить «Амаруло» по ночам! Будем ходить загорелые, в цветастых одеждах. Будем каждую ночь заниматься любовью, не пропустим ни одной! Да, Андрюш? Ты рад?

Андрей все так же хмуро смотрит перед собой.

Жанна. Андрюша, что случилось? Ты рад? Рад? Хорошо я для нас придумала?

Андрей (не смотрит на Жанну). Жанна, я рад… Прости меня, я не могу с тобой поехать.

Пауза.

Жанна. Почему? Всю текущую работу передадим Вике с Ольгой, они справятся, я уверена….

Андрей. Жанна, я уже год тайно от тебя встречаюсь с другой девушкой. Сейчас она беременна. Через несколько месяцев ей рожать. Я устал врать. Я ухожу. Прости. Не могу так больше….

Жанна, кажется, лишается дара речи. Она смотрит на Андрея, и не может понять, как этот спокойно сидящий на стуле человек мог произнести такие страшные и нелепые слова. Она силится что-то осмыслить и сопоставить, но ее математический ум отказывается анализировать эту информацию. Она хватается рукой за край стола.

Жанна. Ты… Ты…. Да подожди…. Да как, Андрюшенька? Ты серьезно? Ты пошутил? Пошутил?

Андрей. Нет.

Жанна. Как это нет? Ты ведь не мог…. (кричит). Козел! Свинья! Проститука гребанная! Шлюха в штанах! Нашел себе помоложе и побогаче? Сука! Кто она? Кто она, говори! Говори, скотина!

Андрей. Ее зовут Катя, ей девятнадцать лет, она студентка. Большего сказать не могу. Прости еще раз.

Пауза. Жанна делает глубокий вдох.

Жанна (спокойно). У тебя есть пятнадцать минут, чтобы убраться. Зубную щетку можешь забрать с собой. Все остальное куплено на мои деньги и тебе не принадлежит.

Андрей. Джинсы и рубашку можно надеть?

Жанна. Надевай, что хочешь!

Андрей встает, выходит. Жанну трясет, она, как будто, задыхается. Кажется, она вот-вот разрыдается. Но не в правилах Жанны давать волю слезам.

Жанна. Жанна…. Жанна… Молчать, я сказала! Молчать, сука! Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять…. Успокоилась! Взяла себя в руки. Взяла себя в руки! Десять. Пусть уходит. Пусть уходит, ты меня слышишь? Если ты заплачешь, я дам тебе в рожу.

Жанна бьет себя по лицу, затыкает себе рот рукой. На кухню заходит Андрей. Он переоделся, теперь на нем джинсы и рубашка. Андрей кладет на стол ключи от квартиры и от машины.

Андрей. Прости меня пожалуйста, если сможешь….

Жанна не отвечает ему.

Андрей. Ты сильная, ты все выдержишь. А она совсем еще маленькая, ей без меня не выжить.

Жанна. Убирайся.

Андрей кидает неловкий взгляд на Жанну, уходит. Хлопнула входная дверь.

Жанна. Если ты заплачешь, я тебя убью. Связалась с шавкой, а теперь жалуешься. Он ублюдок, и не смей, не смей… Слышишь? Не смей…. Он тебя не достоин.

Жанна делает еще один глубокий вдох. Затем берет со стола трубку радиотелефона. Набирает какой-то номер.

Жанна. Танюша? Жанна Георгиевна. Андрей Иванский у нас в кампании больше не работает. Поняла меня? Никаких двух недель, никаких отпускных и выплат. Что? Ищи лазейки в трудовом кодексе. Да, замечательно, увольняй по 81, пятому пункту. Не придерешься. Он на работу раньше часа не приходил. Приплюсуй еще все прогулы. Да. И сообщи Ольге, что теперь она будет моим замом. Пусть готовит банкет.

Жанна сбрасывает звонок, набирает еще какой-то номер.

Жанна. Виталий Аркадьевич? Я сегодня уволила своего зама. Да, Андрея. Он придет к тебе проситься. Примешь, станешь для меня руконеподаваемой сукой. Да. Передай информацию дальше. Про пятницу помню. Ольга готовит бизнес-план. До связи.

Жанна кладет трубку.

Затем она идет в гардеробную. Достает с полки огромную сумку, складывает в нее вещи Андрея – пиджаки, брюки, рубашки, галстуки, носки, майки. Принимается за свой гардероб. В ту же самую сумку летят дурашливые легкомысленные сорочки, кофточки, платьица с оборками, кружевное белье, пеньюары, бюстье, какие-то дурацкие подвязки, прозрачные блузки. Параллельно Жанна звонит по телефону.

Жанна. Алло? Ольга? Таня уже сказала? Да не за что…. Не за что, ты действительно ценный для меня сотрудник…. Подожди…. Помнишь, ты говорила, что отдаешь вещи куда-то? У меня тут куча ненужных фирменных шмоток…. Куда это можно отдать? Детский дом, церковь, я не знаю…. В приют, говоришь? Ага. Пришли адрес. Или что? У помойки бомжи разберут? А, ну да…. Я, наверное, так и сделаю. Все, спасибо. Скоро буду. (Сбрасывает вызов).

Жанна с трудом закрывает сумку. Стоит, смотрит на плоды своей работы. Пинает сумку ногой. Затем расстегивает ее, достает лежащую сверху полупрозрачную кофточку с вышивкой. Рассматривает. Прикладывает к себе.

Жанна (вдруг). Пусть вас бомжи носят!

Запихивает кофточку обратно в сумку. Пытается сумку поднять. Но тут же оставляет свои попытки, стоит, размышляет о чем-то. После чего с трудом поднимает-таки сумку, и закидывает ее на самую верхнюю полку.

Жанна. И чтобы я вас больше не видела.

С этими словами Жанна начинает одеваться. Она надевает те вещи, которые остались после ее тщательной ревизии, а именно – строгую немодную юбку, блузку с воротом «под горло», тяжелый коричневый пиджак. Теперь становится отчетливо ясно, что Жанна уже совсем немолода, и в сущности, то, прежнее ее щебетание и девичий наряд не столько ее красили, сколько придавали ей уверенности в своей красоте. Сейчас же Жанна из прежней воздушной Жанны превратилась вдруг в учительницу предпенсионного возраста, и выглядит даже, как будто старше, чем есть на самом деле. Жанна небрежно подкрашивает глаза. Из игривой сумочки со стразами перекладывает свои вещи в скучный коричневый портфель. И с этим портфелем в руках выходит из дома.

Маленькая квартира. Такие называют еще малосемейками. На диване, закутавшись в старую кофту и поджав под себя ноги, сидит худенькая с небольшим животом Катя. Она смотрит телевизор. Время от времени всхлипывает. Кажется, еще совсем недавно она рыдала. Кто-то открывает дверь ключами. Катя резко вскакивает с дивана, бежит к двери.

Катя. Андрей!

В квартиру заходит Андрей с пакетом в руках. Катя виснет на нем.

Андрей. Ты плакала?

Катя. Нет. Совсем чуть-чуть.

Андрей (кивает на живот). Не болит?

Катя. Теперь вроде нет.

Катя прижимается к Андрею.

Андрей. Ты ела?

Катя. Ночью. А потом еще нет. Только спала.

Андрей. Опять ночью телек смотрела, а днем спала?

Катя. Ну, а что мне делать? Я боюсь спать одна! У меня, знаешь, какие страхи? Подружки все на учебе, им не до меня, тебя рядом нет, у тебя своя жизнь….

Андрей. Прямо одна? Я же каждый день прихожу.

Катя. Приходишь! А потом уходишь! И я каждую ночь одна, все дни напролет одна…

Андрей. А знаешь, что сегодня случилось?

Катя. Опять мне зубы заговариваешь? Ну тебя!

Катя уходит на кухню. Андрей снимает ботинки, идет следом. Грязная посуда в раковине, крошки вперемежку с обертками от шоколада на столе выдают в Кате небрежную хозяйку. Андрей гладит Катю по голове, пытается молчаливо помириться с ней.

Андрей. Опять развела бардак! (Улыбается). Тетеха!

Андрей засучивает рукава рубашки.

Андрей. Сначала мы приберемся, помоем посуду, вымоем пол….

Катя. Давай я посуду, а ты пол?

Андрей. Сиди уже. Пропадешь ведь без меня.

Катя (довольная). Пропаду!

Андрей моет посуду. Катя сидит рядом на табуретке, смотрит на него во все глаза.

Катя. Мне сегодня опять снилось, что мы домой к нам переехали. Что мы там все вместе… Что дома телевизор смотрим – Поле чудес. И один канал только ловит, а мы смотрим – и ты, и я, и мама, и сыночек наш. А дядя Леня такой нам улыбается и говорит – хотите выиграть миллион? Все просто! И я вот ему верю. В разводки эти все городские лохотроновкие не верю, а дяде Лене во сне верю. Что будет у нас этот миллион, верю.

Андрей. Катя, а вот если бы у тебя было один миллион четыреста пятьдесят тысяч рублей, ты бы что с ними сделала?

Катя. Ну, такая сумма странная… Не круглая. Не знаю. Квартиру бы купила.

Андрей. Я про это уже думал. Но это же однушка на выселках…

Катя. И что? Свое жилье, оно хоть где – свое жилье.

Андрей моет пол.

Андрей. А ты бы смогла придумать, как на эти деньги купить новую квартиру в хорошем районе?

Катя. Не знаю. Нет. В ипотеку что ли? Или как?

Андрей (моет пол). Подбери ноги.

Катя поднимает ноги. Андрей моет пол рядом с Катей.

Андрей. В ипотеку – это еще дороже.

Катя. А в банк положить?

Андрей. Если положишь деньги в банк, через полгода у тебя будет навар всего лишь сто пятьдесят девять тысяч пятьсот.

Андрей вымыл пол. Убирает со стола.

Андрей. Долевое строительство!

Катя. Это че такое?

Андрей. Долевое строительство!

Андрей моет руки. Достает из пакета, с которым пришел, продукты. Рубит курицу на разделочной доске. Чистит и режет картошку.

Катя. Что это значит?

Андрей. Это значит, что, во-первых, у меня на карточке лежит миллион четыреста пятьдесят тысяч. Это деньги, которые мне удалось скопить за то время, пока мы с тобой встречаемся. И еще сегодня кое-что произошло, а ты даже не знаешь….

Андрей смотрит на Катю, ожидая ее реакции.

Катя. Серьезно? Ты все это сам накопил? Больше даже миллиона? Ради меня?

Андрей. А ради кого?

Катя. Андрей…. Я не знаю…. Ты крутой. Это мне тебя боженька на той дискотеке подарил, чтобы я не пропала.

Андрей самодовольно улыбается.

Андрей. А, во-вторых, я решил вложить эти деньги в долевое строительство. Смотри… Картошку с курицей пожарить или в духовке лучше?

Катя. В духовке.

Андрей (улыбается). Любишь мою курочку?

Катя. Люблю.

Андрей. Ты еще где-нибудь такую вкусную курицу ела?

Катя. Нет.

Андрей. Вот. А рецепт на самом деле простой – нужно в курицу и вокруг нее положить нарезанное яблоко и чеснок. Тогда у нее особый вкус будет. У меня еще бабушка такую курицу готовила, и мама, а я на кухне все время отирался. Меня не прогнать было. Говорили – поваром вырастет или директором гастронома. А я чего-то сюда подался, хотя мама говорила мне – поезжай в Ишим, поступай в училище на технаря или на кулинара, будет в руках профессия, тогда и поедешь…. А я не послушался че-то, сбежал из дома, можно сказать. Не совсем так, конечно. И где только не работал потом, даже вспоминать страшно. Так вот, строительство… Смотри. Мы покупаем квартиру в еще не достроенном доме. Там фундамент, стены, но ничего еще нет. Стройка, то бишь. Относим в контору наши денежки. Говорим – хотим квартиру на третьем этаже.

Катя. А на восьмом вид лучше.

Андрей. Хорошо, говорим, — на восьмом хотим, поближе к солнцу. Значит, приходят строители. Строят они, строят. Строят они, строят. День строят, два строят. А через полгода – бах! И мы с тобой обладатели совершенно новой квартиры на восьмом этаже за миллион четыреста пятьдесят тысяч! Двадцать минут до центра, рядом парк, возле дома детская площадка!

Катя. И наш сыночек в песочнице играет.

Андрей. И наш сыночек. И мамочка с папочкой….

Катя. И много зелени вокруг. Мы деревья весной во дворе посадим. Яблоньку и сирень.

Андрей. Да! У меня, кстати, знаешь, как хорошо все вырастает? И картошка, и клубника, и цветы. Я этих деревьев дома в саду во сколько пересажал! И все растут. Менталитет у меня такой — все растет.

Катя. А там земля нормальная, нет? Если рядом стройка была, она же каменистая потом, ее удобрять надо.

Андрей. В принципе, экология там ,конечно, хуже, чем у меня в поселке, например, но можно попробовать компост поискать, или древесной золой… Тоже хорошо помогает.

Катя. У меня мама сухим пометом куриным всегда посыпала – и малину, и яблони, и смородину.

Андрей. Точно! У меня бабушка тоже так делает! У меня бабушка вообще бодрая – ей восемьдесят пять лет, представляешь, а у нее на огороде свой участок, и она до сих пор никого туда не пускает, сама обрабатывает.

Андрей укладывает картошку, курицу и остальные необходимые продукты на противень, засовывает противень в духовку. Моет руки.

Катя. А ты куда столько курицы сделал? Мы же все не съедим? А по вечерам я одна не ем, мне по вечерам не хочется есть одной.

Андрей. Тетеха, а знаешь, что сегодня случилось?

Катя вопросительно смотрит на Андрея.

Андрей. Я навсегда пришел, тетеха.

Катя. Прямо навсегда? Сегодня?

Катя счастливо прижимается к Андрею.

Андрей. Я же говорил тебе, что мы вместе будем жить? Говорил?

Катя кивает.

Андрей. Слово свое сдержал?

Катя. Сдержал! (трогает живот). Ой! Он меня ножкой пнул! Тоже радуется.

Андрей. Мужик! Весь в отца!

Катя обнимает Андрея. Встает на цыпочки, чтобы поцеловать любимого. Андрей целует Катю в ответ.

Квартира Жанны. Большая, темная. Вечер. Чуть заметно колыхаются занавески у открытого окна. В квартиру заходят Жанна и Виталий – мужчина лет пятидесяти, подтянутый, в этаком модном, «под молодежный стиль» пиджаке и джинсах со «стильными потертостями». Но стрижка, дорогие очки, жесты, мимика выдают в нем человека уже не молодого, обстоятельного и богатого, хотя и ударившегося немного в игры с возрастом.

Жанна. Проходи, Виталий Аркадьевич…. Моя скромная халупа в твоем распоряжении. Чувствуй себя, как дома, как говорится….

Жанна отключает сигнализацию, включает свет.

Виталий. Но, как говорится, не забывайте, что вы в гостях…. (осматривается). Слушай, здорово у тебя. Как это сейчас говорят? (задумался). Килл? Калл? Вспомнил! Кул! Круто!

Жанна. Где будем сидеть? В столовой, в комнате, в спальне?

Виталий. Ты хозяйка, Жанна Георгиевна.

Жанна. А давай сегодня без отчеств?

Виталий. Давай.

Жанна. Тогда в комнате.

Виталий. А почему не в спальне?

Жанна. Мы с тобой еще недостаточно пьяные.

Виталий. А! Я только за!

Жанна с Виталием проходят в большую комнату. Здесь все, как в журнале «Дизайн и интерьер». Какие-то вазы, статуэтки, мягкие пуфы, журнальный столик с изогнутыми ножками, окна во всю стену, полочки, шкура медведя на полу и т.д.

Жанна. Как тебе?

Виталий. Хорошо. Бойко. Как это… Супер! Очень даже. Тебе дизайнер делал?

Жанна. Я рассказала, что хочу, он сделал. В общем, придумала все сама.

Виталий. Да, красиво. Моя бы так не придумала.

Жанна. Твоя – это жена?

Виталий. Прости, задумался.

Жанна. Свечи, кофе, коньяк, ликер?

Виталий. Водку.

Жанна. Слушай, я в тебе всегда чувствовала родную душу.

Жанна зажигает свечи, быстро накрывает маленький столик – бутылка водки, икра, соленья.

Жанна. Ну, прошу за стол. Выпьем?

Жанна и Виталий садятся на медвежью шкуру у стола. Виталий разливает водку по рюмкам.

Виталий. За тебя!

Жанна. За нашу неформальную встречу!

Пьют.

Виталий. Хорошо пошла. И встреча у нас хорошая. И контракт мы подписали – тоже хорошо. Круто!

Жанна. Да, такая вот у нас странная встреча образовалась.

Виталий. Хорошо, что в офисе коньяк закончился.

Жанна. Не было счастья, да несчастье, как говорится….

Виталий (наигранно игриво). И не боишься ты, Жанна, меня к себе в гости приглашать?

Жанна (наигранно наивно). А чего мне бояться?

Виталий. Ну… Напьюсь, приставать начну.

Жанна (улыбается). Начнешь, тогда и буду бояться.

Виталий. Ты смотри… Я ведь такой! Несдержанный.

Разливает водку по рюмкам.

Виталий. Хорошая у тебя, Жанна, водка. И женщина ты хорошая. Все у тебя как надо – и масть, и стать, и антураж.

Жанна. Стараюсь. Держу судьбу за хвост.

Виталий. Выпьем, Жанночка, за твою счастливую судьбу!

Чокаются. Пьют.

Жанна. Тогда следующую пьем за тебя!

Виталий. Что за меня?

Жанна. Пьем за тебя. Чтобы все у тебя складывалось и приумножалось.

Виталий. А! Что там приумножится? На моих проглотов не напасешься. Сын собрался жениться – бежит ко мне: «Папа, квартиру!» Я же ему два года назад однокомнатную купил – восемьдесят квадратов. Мало, надо, чтобы три комнаты и не меньше ста пятидесяти. Нашли недалеко от центра сто семьдесят. Обставить еще. Дочка, студентка, тоже ко мне бежит — папа, Ламбарджини. Одна радость, маленькая – три года. Я с работы прихожу, она руки раскинет и бежит ко мне. Ничего ей пока не надо. С работы в детский мир заедешь, куклу там, раскраску купишь. Она счастлива. Ты знаешь, какая у меня дочка, Жанна?

Жанна. Чего это мы о детях? Давай о…. не знаю, о музыке там, о чем еще, о театре…

Виталий. Я в театр не хожу.

Жанна. Я тоже.

Виталий. Проблема. Или как это сейчас говорят? Засада! Тогда о чем?

Жанна. Только не о работе.

Виталий. Ни в коем случае.

Жанна. Выпьем тогда? За тебя!

Виталий разливает водку по рюмкам. Жанна и Виталий чокаются, пьют. Молчание.

Виталий. Ну, а вообще, Жанна – как ты живешь?

Жанна. Ну как? Хорошо живу, как видишь. Восемь комнат у меня, три здесь, пять на втором этаже. Я туда не поднимаюсь. Домработница там прибирается только. Что еще? Люстру вот из Италии заказала.

Виталий. А чем во внерабочее время занимаешься? Ну, отдыхаешь как?

Жанна. Да как…. (Задумалась). У меня, считай, все время рабочее. Я не помню, ходила я сегодня в туалет или нет, а ты мне про отдых. Некогда отдыхать. Ну вот, с тобой вот расслабляюсь сегодня. Романтика тоже полезна. А так что? Журнал, бывает, почитаю….

Виталий. Женский?

Жанна. Ага. Коммерсант называется.

Виталий. Надеюсь, не вяжешь?

Жанна. Нет, а что?

Виталий. Ничего, так…

Жанна. Нет, не вяжу. Я и телевизор не смотрю. Не люблю. Фигня там все одна. Новости врут, сериалы тоже врут, нет ничего такого в жизни… Выдумка все. Не верю я в это.

Виталий. Спорт?

Жанна. Нет, спорт тоже не люблю. Спина после работы болит.

Виталий. Выпьем?

Разливает. Пьют.

Жанна. Ты закусывай, Виталий, рыбки вот положи, огурчик.

Виталий. Я закусываю, Жанночка. А ты? Ты почему не закусываешь?

Жанна. Не люблю. Я водку только в натуральном виде пью. Без закуси. С детства так приучена.

Виталий. Хорошее у тебя, видно, было детство.

Жанна. Не жалуюсь.

Виталий. Ты знаешь, а я вот тут думал все – у нас ведь ничего в детстве нашем не было. Ни компьютеров, ни игрушек всех этих. И как-то жили ведь. А сейчас! Мы недавно с дочкой зашли в этот… в магаз! Радиоуправляемая техника называется. И чего там только нет! Вертолеты летают! Подводные лодки плавают! Роботы песни поют! Все как в жизни!

Жанна. Товары для детей сейчас выгодно продавать. На детей сейчас мода.

Виталий. Мы с дочкой накупили всякой всячины – два вертолета, лодку и луноход. Перед сном теперь запускаем. Дочку у меня Варюшкой зовут. Варвара она. Варвара Витальевна. Три года. Такая вся принцесса.

Жанна. Могу вот еще музыку включить.

Виталий. Да, музыка, да – это такая тема. Потанцуем, Жанночка, с тобой! Телесный контакт и все дела! Ты какую музыку любишь?

Жанна. Не знаю. (Задумалась). Пугачеву люблю. Раньше многие нравились, теперь уже не помню никого. Аллегрова вот еще…

Виталий. Выпьем?

Виталий и Жанна пьют.

Жанна включает музыкальный центр, вставляет диск в проигрыватель. Поет Пугачева.

Виталий. О! Аллочка!

Подпевает.

Виталий. Потанцуем?

Виталий идет к Жанне, протягивает ей руку. Жанна встает. Они неловко танцуют посреди комнаты. Песня заканчивается. Жанна садится обратно.

Виталий. Ты знаешь, а я люблю эту жизнь. Мир прекрасен, Жанночка, правда?

Жанна. Наверное….

Виталий. Прекрасен, несмотря ни на что. Я никого не любил, Жанна. Сына маленького почти не помню. Старшая дочь – вот вроде была маленькой, а вот ей двадцать. Выросла и выросла. Все как-то мимо меня. А Варюшка моя, Варюшка – это чудо из чудес. Я каждый день ее денечек помню. И пусть мне кто угодно что скажет. Мол, так нельзя, и я плохой отец, раз этой так, а этим эдак. А я вот про себя знаю, что только Варюшку люблю. Эти здоровые лбы, квартиру-машину им, и в добрый путь, они сами все лучше меня знают. А Варюшке три годика всего, она такая кнопка у меня. Прямо лучик света в мою жизнь заглянул. Давай, Жанна, выпьем за наших детей!

Пауза. Жанна смутилась, поправляет волосы.

Жанна. У меня нет детей, Виталий.

Виталий. А. Да? Извини.

Жанна. Почему? Зачем извиняться? Я детей не люблю.

Виталий. Совсем?

Жанна. Совсем. Равнодушна.

Виталий. Да. Бывает.

Пауза

Жанна. Может, просто выпьем?

Виталий. А на брудершафт?

Жанна. А посмотрим!

Пьют. Виталий закусывает.

Виталий. А я свою жену не люблю, Жанна, ты знаешь. Она клуша старая. Ничего ей в жизни не надо. У телевизора сядет, вязать, говорит, люблю. Когда руки заняты, говорит, телевизор – это семечки для мозга. Она меня младше, Жанна. А выглядит как моя мама. Ничего ей не надо. По магазинам еще любит. Только это все для дома. Себе лишнего не купит, нет. Все в дом несет. От Варюшки тоже устает, говорит. Не тот уже вроде у нее возраст. А какой возраст? Ей сорок восемь лет!

Жанна. Зачем же ты женился?

Виталий. А она не такая была, нет. Грудь у нее была, и ноги, знаешь, какие ноги? Вредная была такая, не больно-то в руки давалась. А я же такой – я свое не нытьем, так катаньем. Масла банку разбил специально, у ее квартиры. Она поскользнулась, а я уже рядом, выскочил, удержал. В кино в кассе билетов нет, а у кого есть? У Виталия есть. Джинсы не купить нигде, фарца цены ломит. Кто джинсы подарит? Виталий подарит. У нее ноги длинные такие были, как у Варюшкиных барби прямо.

Жанна. Ясно.

Виталий. Да, и за ноги эти я всю жизнь себя грызу. Что женился на ногах, а жить пришлось с человеком. Мы с ней ругались, так ругались, что там посуда,- стулья летали. Но вроде двое малолеток у нас, живем, значит, мычим только, не дергаемся. Дети выросли. Я от нее уходить уже собрался. Влюбился в одну из отдела по связям, молодая девочка, она мне вазу в кабинете расхерачила еще. Задела нечаянно. Ваза вдребезги, конечно. Японаская там хрень была, сухоцветы какие-то. А девочка эта меня любила, я же не слепой, видел. Таленькой звала. У нас с ней любовь прямо, серьезно все, свиданья – встречи, секс в обеденный перерыв. И тут мне моя – беременна. В сорок пять лет, екарный бабай! Ну, пошли по врачам – врач говорит, все возможно. Денег дали ему, он подсуетился, все анализы, неусыпный контроль. Родила она, сама при чем. И даже легко как-то, говорит. Растолстела только потом сильно. Но это другое уже. Я весь раздраженный по ее поводу ходил. Думал, ладно – подожду, потом что? Не приговорен же я к ней. Все ей оставлю, на ребенка буду давать, естественно — няню, все оплачу. И тут приносят ее. Варюшеньку. Я сначала даже не понял. Лежит такой комок в пеленках. Ну, ребенок твой, говорят, ты теперь трижды отец. С родней посидели, выпили. Я как на иголках, девочке моей втихоря пишу – завтра, пишу, увидимся, не скучай, зая. Потом спать легли. Варюшка в кроватке рядом. Лежу и думаю – это как же я, дурак, живу, что ничего не чувствую. Рядом дочь моя родная лежит, а я от нее к девчонке уходить собрался. А потом думаю – ну и что, думаю, ну, любовь же там у нас. Хоть напоследок поживу в радости. Вырастет, думаю, без меня. Старшие же выросли, а меня, считай, и дома никогда не было, на работе зашивался. И эта вырастет, думаю. Я же ее не бросаю. Просто жить буду отдельно. И тут Варюшенька в кроватке так тихонечко во сне вздохнула. Так – ах…. И по-детски так, и так осознанно. И все… И тогда вот я понял, что никакой любви у меня не будет больше, и никакой девушки из отдела по связям больше не будет. А будет только она – Варюшенька, доченька. Потому что роднее нее никого у меня в жизни нет. Потому что мне ее один-единственный вздох вдруг дороже всего на свете стал. Ты не поверишь, я впервые расплакался тогда. Последний раз плакал в шесть лет, когда новый мяч под колеса угодил. Но это не считается.

Пауза.

Жанна. А что стало с той девушкой?

Виталий. Ничего. Наверное, где-то счастлива сейчас. Уволил я ее без объяснения причин. Сердце разрывалось. Но тут уже не до выбора. Без вариантов, как теперь говорят.

Жанна. Бывает же….

Виталий. А я не жалею, Жанна, ты знаешь. Ни о чем не жалею. Девушки у меня есть. Увлечения разные. Я с работы приеду, мы с Варюшенькой поужинаем, поиграем. Я ее искупаю, книжку ей на ночь читаю, Карлсона она любит и сказки Пушкина. Умная девочка, да? Пушкина уже понимает, представляешь? Потом спать ее уложу. И все – дальше свободен. У нас с женой договоренность такая – каждый своей жизнью. Мы с ней вообще не разговариваем уже два года. Вообще. Слова за неделю не скажем друг другу.

Жанна. Ад, наверное?

Виталий. Ад – не ад, а привыкли. Мне стареть нельзя, Жанна. Пойдет Варюшка в школу, а ей скажут – это дедушка тебя забирает? Она стесняться меня потом будет. Мне этого никак нельзя, Жанна. Я никому этого не позволю. Я все сделаю, чтобы все видели, я – ее отец, а не кто-то там. Надо будет – всему научусь. И моде, и подтяжки сделаю, если надо.

Жанна. Да… Дети – такое дело….

Виталий. Я еще моложе всех юнцов выглядеть буду. Чтобы Варюшка моя мной гордилась! Чтобы всем заявляла – это не дед старый, это мой отец молодой идет! И чтобы видели все! Что отец Варюшки! Молодой! Станет она постарше, я ее заберу, мы с ней в Италии дом построим, и будем там жить! А этих никого не возьмем с собой. Вдвоем с ней уедем! Ты понимаешь меня, Жанна?

Жанна. Может, кофе сварить?

Виталий. Одна ты меня, Жанночка, понимаешь. Да кровинушка же ты моя!

Тянет к Жанне руки.

Жанна. Сейчас сварю.

Жанна уходит. Виталий достает айфон, что-то ищет в нем. Входит Жанна.

Жанна. Ты какой любишь? Со сливками, крепкий, с сахаром?

Виталий. Иди сюда, Жанночка.

Жанна подходит к Виталию.

Жанна. Может, музыку другую поставить? У меня еще один диск есть, романтик-коллекшн называется.

Виталий обнимает Жанну за талию.

Виталий. А я тебе свою музыку сейчас, Жанночка, поставлю.

Жанна. Давай… Я бы под медленную потанцевала еще….

Виталий. Сейчас… Такая песня, я прямо плачу.

Из айфона звучит песня «Спят усталые игрушки».

Виталий. Под эту песню моя Варюшенька засыпает. Прямо глазки закроет, а сама хитренькая, подглядывает – сидит с ней рядом папа или нет. Зорко следит, чтобы никуда папа не ушел, пока она не заснет. А я ведь и не собираюсь… Я на посту, сон ее охраняю. У нее вот тут ямочки на щеках, и волосики такие мягонькие, светленькие, как пух…. Ни у одного ребенка таких волосиков не видел.

Тут Виталий принимается громко подвывать, пытаясь выговорить все слова песни. Жанна уходит на кухню. Берет телефон, набирает номер.

Жанна. Алло! На Карла Маркса 12 будьте добры, пожалуйста, на текущее время. Куда поедет? А он вам сам все расскажет. (Сбрасывает вызов).

Смотрит в окно. За окном ночь, фонари, реклама, звуки проезжающих машин, крики подвыпившей молодежи. Везде жизнь.

Жанна. Ну ты и дура, Жанна….

Жанна достает из буфета сигареты, зажигалку, закуривает.

Квартира Кати и Андрея. Катя с Андреем сидят на диване, прижавшись друг к другу. У Андрея на коленках книга, на книге лежит лист бумаги. Андрей что-то расчерчивает на этом листке.

Андрей. Значит, в этом углу у нас детская….

Катя. Я до сих пор не верю, что у нас будет квартира. Это как будто не по-настоящему. С мамой жили в одной комнате в доме, потом в общаге вчетвером, а теперь – своя кухня ,своя комната, свой балкон…. Можно голой ходить – хоть заходись, и никто слова не скажет…

Андрей. Я только за!

Катя. Посуду можно на ночь оставить, и с утра помыть. Я посуду с детства мыть ненавижу. А все из-за этого дурацкого – у нас закон простой, поел – убери за собой. Когда так говорят, мне всегда кажется, что я в лагере или в школе.

Андрей. А я вот наоборот. На кухню первый всегда бежал, и посуду мыл, и готовил, с бабушкой шарфики вязал разные, носки. Даже свитер один раз! Красный такой, с полосками. Бабушка и та удивилась.

Катя. Сам связал? Серьезно?

Андрей. Ну да. Из школы приду, поем, и к бабушке в комнату – ниточки у нее там всякие на журнальном столике, шерсть, спицы – интересно! Она мне истории из жизни рассказывает, а я слушаю и вяжу, никакого телевизора не надо. Потом мы с ней пойдем ужин на кухню готовить. Приготовим, посидим еще, чаю попьем. Потом уже мама с батей придут. Поужинаем все вместе, и я опять к бабушке в комнату вязать. И так пока уроки не погонят делать. Батя ругался только на меня, что я с пацанами не дружу, и бабой расту. А бабушке и маме нравилось. Мама вообще думала, что я с ними жить останусь, не поеду никуда, потому что я хозяйственный и голова у меня на плечах, не то, что у других парней.

Катя. Почему ты уехал тогда?

Андрей. Да работы у нас в поселке никакой не было. А в училище в Ишим не хотелось как-то. И тут отец насел на меня – ты должен доказать, что мужик, всего в жизни добиться. Чуть ли не с кулаками меня гнал, пока мать с бабушкой не слышали. Я так-то уезжать не хотел, и добиваться тоже – вот непонятно, чего добиваться, да? А тебе кулаком по столу — иди и добейся. Батя у меня суровый, че ему скажешь? Решил – поеду вот сюда, ну, всяко тут вариантов больше…. Пробовал поступать, да на бюджет провалился че-то. Не знаю, наверное, куплено там все было, или, может, сам дурак.

Катя. Меня мама последний год в школе прямо веником била, чтобы я училась. Говорила, ты у меня дурочка, поэтому учи все наизусть. С учебниками рядом стояла и сверяла. Говорила, хоть у тебя в жизни что-то получится. Ну вот, на втором курсе уже получилось…. (Гладит себя по животу). Я поступать боялась, просто кошмар. У меня даже тик от нервов начался. Но самое ужасное, это осенью, когда мы с мамой приехали, она мне в общагу помогла заселиться и домой этим же вечером поехала. Я прямо на кровати лежала и ревела, что так темно за окном, а она уехала, и я одна в этом огромном некрасивом городе осталась. На этой скрипучей койке, с тремя сумками и соседки еще не приехали никто. За окном торговый центр весь светится, а я такая тощая, маленькая, лежу в темной комнате и даже пошевелиться от ужаса не могу.

Андрей. Бедная тетеха! Жалко, что меня тогда рядом не было.

Катя. Да! (в шутку толкает Андрея в плечо). Вот где ты был?

Андрей. Ну…. Где я был? Работал, наверное. А сам думал, что где-то по этим же улицам моя родная душа ходит.

Катя. Думал, а сам жил непонятно с кем…..

Андрей не отвечает Кате.

Катя. Столько мне нервов с ней вымотал – она там одна, она там бедная…. Чего она бедная-то? Сам говорил – богатая.

Андрей. Не начинай, ладно? Она хорошая, просто не моя, что ли. Не все ведь так просто рвется. Я же к тебе пришел.

Катя. Пришел.

Андрей. Так, давай дальше….. Вот здесь у нас кухня. Сколько нам нужно дверей? Две – да? Одна в коридор, другая в комнату. Рисуем. Две двери…. Здесь и здесь.

Катя (Трогает живот). Ой…

Андрей. Что ой?

Катя. Пинается как-то странно…. Это узи дорогое нужно еще вчера было сделать. А то вдруг что? Я ведь боюсь.

Андрей. В понедельник. Сейчас два дня выходных. Я свое резюме в тысячу фирм разослал…. В понедельник позвонят, во вторник выйду на работу…. Сразу попрошу аванс. В среду все сделаешь.

Катя. До среды-то долго еще….

Андрей. Ну, потерпи… Понимаешь, если бы я все деньги в это строительство не вложил, мы бы с тобой план квартиры в руках сейчас не держали. Будут деньги. В среду уже будут. Сделаем тебе все узи, проверим тетеху от макушки до пяток. А через полгода въедем в новое жилье

Катя. Андрей, а когда мы поженимся?

Андрей. Родишь и поженимся. Какая свадьба с пузом?

Катя. Нет, так не положено. Ребенок без свадьбы — это называется нагулять.

Андрей. А свадьба с пузом называется по залету.

Катя. Я подумала, что может быть, у нас в деревне свадьбу отпразднуем? Что мы, богачи что ли, шиковать – просто накроем на стол, посидим, музыку включим.

Андрей. А я думал в новой квартире. И новоселье и свадьба.

Катя. Да что там это новоселье? Ни столов, ни стульев, ни посуды, как бомжи, из пластиковых стаканчиков пить будем. А так в деревне, подружки мои придут, увидят, что я в белом платье….

Андрей. Тогда уж лучше у меня в поселке, твою маму к нам всяко дешевле привезти, чем моих к тебе.

Катя. Давай у твоих! А платье мне мама сама может сшить, чтобы на магазины не тратится.

Андрей. Моя бабушка тоже может. Она у меня, знаешь, какая портниха?

Катя. Значит, ребенок родится и сразу поженимся?

Андрей. Поженимся.

Катя. Есс! (Обнимает Андрея). Так, а заявление-то нужно уже сейчас подавать!

Андрей. Завтра и подадим.

Катя. Значит, я звоню маме, что замуж выхожу?

Андрей. Значит.

Катя. Дай телефон, на моем денег нет.

Андрей протягивает Кате телефон, Катя набирает номер.

Катя. Алло! Мамочка? Это я! Мама, я замуж выхожу! За Андрея за своего, да! Он самый классный! Он нам квартиру купил! Да я не нервная, я просто счастливая! Серьезно, купил!

А у Жанны в квартире самый разгар пьянки. В гостиной сидят Жанна, и ее сотрудницы – Вика и Ольга. Ольга – женщина сильно за тридцать, видно, что очень деловая, по натуре своей карьеристка и стерва. Вика – самая молодая среди присутствующих, ей двадцать семь. Вике немного скучно в компании Жанны и Ольги, она сейчас в самом расцвете, и предпочла бы пьянке с этими одинокими женщинами более подвижные развлечения.

Ольга. Да, Жанна Георгиевна, так оно и есть. Это все головная боль, и я даже связываться не хочу. Эта кабала, никому не пожелаю. У меня мама всю жизнь с отчимом промучилась, и только после его смерти вздохнула спокойно. А то, что плакала по нему три года – это депрессия называется. Потому что он пил, а это плохая энергетика.

Жанна. Козел!

Ольга. Натуральный.

Вика. Водочки еще налить, Жанна Георгиевна?

Жанна. Валяй.

Вика разливает водку по рюмкам.

Жанна (поднимает рюмку). Тост, девочки!

Ольга. Просим, Жанночка Георгиевна!

Жанна. Выпьем за нашу счастливую жизнь, и за то, что все они козлы, а студентки их козы. А мы гордые и в сельскохозяйственном скоте не нуждаемся!

Ольга. Красивый тост!

Чокаются. Пьют.

Ольга. А хорошо сидим, девочки? Так душевно с вами, Жанна Георгиевна.

Жанна. Сейчас еще мальчики по вызову приедут.

Ольга (радостно). Мальчики?!!

Жанна. Мальчики.

Ольга. Жанна Георгиевна, ну это как-то…

Жанна. Не бзди.

Вика. Жанна Георгиевна, вы меня простите, но я не могу, меня жених дома ждет.

Ольга. Вика!

Жанна. Молчать! Я тебя приглашала, как девушку свободную во всех отношениях. К черту жениха, вход в мой дом только при предъявлении паспорта, не заляпанного грязным штампом!

Жанна встает, пьяно смотрит на Ольгу и Вику.

Жанна. А что я вам сейчас покажу, девочки….

Выходит из комнаты.

Ольга. Вика, ты видишь, Жанна Георгиевна страдает, зачем ты ей про жениха сказала?

Вика. Что за ерунда? Все знают, что мы с Володей скоро поженимся.

Ольга. Все знают, а зачем напоминать?

Вика. Ольга Андреевна, я считаю, что имею право на личную жизнь вне рамок корпоративной этики.

Ольга. Имеешь ты, а премии весь отдел лишают. Ты не видишь, человеку плохо, страдает человек? Не сыпь ей соль на рану, Вика. Как бы нам потом эта соль в глаза не полетела!

Вика. Андрей этот ее – вообще козел. Где она его только нашла?

Ольга. Козел не козел, а молодец, ускакал, козлик, в самую нужную минуту! Лучше и представить нельзя было. У меня племянник в этом году экономический закончил.

Вика. И?

Ольга. И! Я пошла на зама, значит, моя должность освобождается…. Только никому не говори. Сашка мне как сын. Я его как родного люблю. Знаешь, какой умный он у меня?! Эйнштейн! Явно не в сестру, моя кровь. И родинка на щеке точь-в-точь как у меня!

Вика. Вот. Кто-то пять лет учится, гранит науки грызет. А кому-то запросто так дипломы покупают, только за то, что он со старой теткой спит!

Ольга. С бабкой!

Женщины хихикают, прикрывают ладонью рот. Ольга вдруг резко прикладывает палец к губам, делает знак Вике – мол, все, замолчи. В комнату заходит Жанна. На ней длинное полупрозрачное платье со стразами, в руке у нее сумка с вещами.

Жанна. Переодеваемся, девочки! Тут шмотья у меня! И перья, и все такое…. Давайте, давайте, не сидим, двигаемся! Оля, ну? Вот, бюстье с юбочкой! Надевай! Будешь цыпленочком у нас!

Ольга (хихикает). Жанна Георгиевна, я же не привыкла! Вы чего?

Жанна. Че, зассали, девки? Или у нас не праздник!?

Ольга. Так праздник, праздник, Жанна Георгиевна! Я не бзжу, уже лечу ракетой!

Берет у Жанны предложенный наряд, переодевается.

Жанна. А ты, Вика, кем хочешь быть? Кошечкой? Медсестрой? Школьницей? Престарелой!

Жанна пьяно хохочет.

Вика. Да я не могу, Жанна Георгиевна. Я все это очень одобряю, но как я буду смотреть в глаза Володе?

Жанна. Володю – закопаем в огороде! Переодевайся!

Вика. Понимаете, я из семьи старой закалки, у меня очень строгий папа….

Жанна. А папу продадим на шляпы! Есть еще вопросы?

Вика. Нет, я понимаю, Жанночка Георгиевна, что это игра. Это ведь такая игра? И насчет мальчиков по вызову вы пошутили?

Жанна. Какие тут шутки? Переодевайся давай! А то сейчас рассержусь и обижусь!

Вика в поисках поддержки смотрит на Ольгу, которая стоит, переодевшись в бюстье и юбочку цыплячьего цвета.

Ольга. Вика! Жанночка Георгиевна шутит! Ну, имей чувство юмора, не подводи коллектив!

Вика. Да! А я догадалась, что вы затейница, Жанна Георгиевна! Я сразу поняла, что это такие шуточки!

Вика переодевается в пеньюар из черно-розовых кружев.

Вика. Мне ведь, Жанна Георгиевна, поскольку я у вас недавно, все в новинку. Да, в новинку! Потому что ни в одной компании мне не доводилось работать с такими прекрасными людьми, как вы, как Оля! С такими веселыми людьми! С такими простыми и честными людьми….

Жанна (презрительно). Ой-ой-ой….. Кобылы запели.

Оля смеется. Вика вынуждена тоже засмеяться над собой вместе с Олей.

Жанна. Обиделась? По глазам вижу – обиделась. Не обижайся, — ты, Вика, девка деловая. Я тут думала и надумала вот что — Ольга пошла на зама, ее место освободилось. Чужих брать никого не хочу. (Разливает водку по рюмкам). Так что, с повышеньем тебя, Викуля!

Вика. Жанночка Георгиевна, я даже не знаю… Это такая новость для меня! Это такой шанс, такой стремительный карьерный рост, Жанночка Георгиевна…. Я ведь….

Жанна. Выпьем!

Женщины чокаются, пьют. Оля недобро кривит губы.

Жанна. А я вам сейчас музыку поставлю, девочки! Закачаетесь! Моя любимая песня!

Жанна подходит к музыкальному центру, и запускает диск. Звучит песня: «Младший лейтенант, мальчик молодой, все хотят потанцевать с тобой, если бы ты знал женскую тоску по сильному плечу….» и т.д.

Жанна танцует. Вытаскивает в центр комнаты Вику и Ольгу. Вика и Ольга, неуверенно пританцовывают, перетаптываются с ноги на ногу. Вдруг Вика неестественно высоко поднимает ногу, показывает целый ряд каких-то акробатических упражнений.

Ольга. Вика, ты чего?

Вика. Это моя йога!

Ольга. Для Володи научилась?

Вика. А к черту Володю!

Женщины упоенно танцуют. В этот момент в квартиру врывается целый отряд молодых парней разного типа внешности и телосложения. Присоединяются к танцующим.

Спальня Жанны. Телевизор без звука. На кровати лежит высокий темноволосый парень. Жанна ходит по комнате.

Жанна. И вот, ты понимаешь? Это девяносто первый год, распад СССР. Я тогда еще дура, двадцать девять лет. Работы нет, денег нет. Вот такая красота! Колготки перештопаны на сто пятьдесят раз! Знаешь, что такое для меня были колготки? А тушь? Люди ползарплаты отдавали за пару капроновых чулок, а у меня и зарплаты не было! Надуло нас государство! Жила я в каком-то бомжатнике, даже страшно представить каком! Ты таких коммуналок поди и не видел! В одной комнате я да бабка, да ее дочь. Бабка лежачая, за ней ходить надо. Ну, я за раскладушку и тепло с этой бабкой сидела. Она все помирать собиралась. Попробуй только помри – говорю ей, я тебе помру, ты помрешь, а меня на улицу! Сейчас же! Пока на работу не устроюсь, ты даже думать не смей помирать. Она молодец, дотянула…. Хорошая бабка была, царствие ей небесное! Доченькой меня называла. Дура такая! Вспомню иногда, аж накатит че-то. И вот я полгода так жила. А потом думаю – на наше государство надеяться – лучше сразу в петлю! Ручки есть, ножки есть, голова на плечах вроде тоже присутствует! Затеяла я одно дельце-делишечко. Нашла своего однокурсника, а он в каком-то бизнесе крутился, грузоперевозками занимался. Назвала сумму. Он, конечно, видит, что у меня ни копейки в кармане. Прогоришь, говорит, Жанна, на проценты ставить не буду, но по гроб жизни будешь обязана. Хорошо, светик мой, шепчу, сведи меня с человечком, три тысячи долларов мне у него занять нужно! Он на меня как на ненормальную – дурочка, ты понимаешь, какие это люди? Под любые проценты, — отвечаю. Да не о том, — говорит, — не выгорит твое дельце, это ж не я, это злые дяденьки зубастые. Одной могилкой, говорит он мне, на земле станет больше. Или в проститутки пойдешь отрабатывать! Пойду, — кричу, — куда угодно пойду, только познакомь! Через два дня он за мной заезжает. Едем. Я длинную юбку надела, чтоб колготки не светить. Хотя и понимаю, дура, что зря, что ноги – козырь, да еще какой! Но тут уж либо ноги, либо колготки заштопанные – выбирай! Приехали. Сидит. Смотрит. Думает. Ногти на руках пилочкой обточены. Важничает. А по глазам вижу – не жилец. Я понимаю – девочку играть – будет защита, квартира, связи. Но это ноги раздвигать, а денег не даст. Завожу себя, вроде этакая я бизнес-вумен. Актриса прямо, в глаза ему смотрю, нигде не прокололась. Именами сыплю. Мол, того знаю и того. Однокурсник мне краткую лекцию по новейшей истории города еще в машине прочитал. Он посмотрел-посмотрел, крякнул. Хорошо думаю, главного корчит из себя, а раз корчит – значит даст. Для него три тысячи долларов – фигня! Хорошо, говорит. Заломил проценты дикие. Но я знала – если дельце выгорит, я через два дня все верну! Из сейфа деньги достал, палец послюнявил, отсчитал. Мы тут же в машину, едем в Нижне-Урюпинск! За нами три грузовика! В Нижне-Урюпинске этом я никогда не была, но знала, что там завод по производству мучных изделий скопытился. Приезжаем. Мать моя женщина! Как в детство вернулась, грязищи по колено. Иду на завод, нахожу директора. Невменяемый. Глаза красные, пьянющий, про политику кричит. За копейки покупаю у него три грузовика макарон. Пока макароны грузят, гоним машину обратно в город. Нахожу фирму. Я про нее заранее все выяснила, что дельные ребята, не фуфлоделы. Приезжаю, сразу деньги на стол. У вас ночь – кричу! А я образец заранее придумала, знакомая моя худграф закончила, она мне по дружбе образец этот и нарисовала. Там такой американский флаг крупно, и большими буквами ярко-красными по-английски – макароны! Made in USA! А рядом по-русски для неграмотных – сделано в Америке! Десять тысяч упаковок! К четырем утра обертки эти готовы. Я вся на нервах – где грузовики? Не дай бог что! Приезжаем к однокурснику в гараж. Грузовики там. Толпа народу – заработать все хотят. Однокурсник мой заранее предупрежден был, что люди понадобятся, но по сути дела не в курсе! До десяти утра пакуем макароны вручную! Я вместе со всеми! В одиннадцать пригоняем машину в центр города. Ну, думаю – все, вот оно, Жанна, твое времечко настало. Была не была! Или пан или пропал – готовь вазелин! Сначала вяло покупали. Один-два, десять…. К часу вокруг нас толпа. Народ ломится! Берут по десять-пятнадцать упаковок! У меня такая байка, что я только что из Америки, а эти макароны — их новая марка, что, мол, вы таких макарон нигде не достанете – это чисто американский продукт. Бабки вокруг нас, мамаши с детьми. Одна кричит – вы мне еще десять пачек отложите, я со сберкнижки сниму и сразу к вам! К семи вечера продаем последнюю сотню, и тут вижу – идут, красавцы! Кожаные куртки! Рэкет! Сворачиваемся, кричу! Спрыгиваю с грузовика. В машину – и по газам! Едем к бандиту, отдаю ему долг. У него аж глаза от возмущения забегали, процентов-то накапало с гулькин нос. Руку мне пожимает, жирок на подбородке трясется. Не жилец ты, думаю. Года не протянешь. Ну, было у меня такое чувство. И точно. Убрали его, говорят, с дороги – и трех месяцев не прошло. Понимаешь меня? Рассчитываюсь с однокурсником, расстаемся как Скалли с Малдером после победы над инопланетянами. Через три дня у меня машина, живу на съемной квартире. Остальные деньги вложила в дело. Через полгода квартира, офис в центре, реклама в телевизоре. И ты знаешь, много потом всякого было – и с рабочими матом ругалась, и с братками водку стаканами пила, и ОБЭПом меня травили, едва под суд не пошла, в девяносто пятом чуть не застрелили, в девяносто седьмом ограбили до нитки, в дефолт разорилась и все с нуля начинала, в две тысячи пятом дала взятку не тому человеку. Много чего в жизни у меня случалось разного. А я до сих пор вспоминаю ночь эту, мы несемся по темной трассе в город. И вся жизнь моя на кону, вся жизнь моя в этих макаронах и дурацких упаковках! Сердце стучит, а в голове – выгорит дело, выгорит! Я умная, я сильная, я смелая, выгорит дело! И такая сила во мне, такая вера, такое чутье звериное проснулись! Я в тот момент женщиной стала, веришь – нет? Я такую страсть испытала, и азарт, и адреналин, что ни с одним мужиком мне потом так кайфово не было! Мужик предаст, дело сгорит, ты одна у себя и есть. Если ты сильная, то выживешь и будешь гнать по трассе двести, и будешь счастлива, оттого, что знаешь точно – выгорит твое дело. Оттого что ты фартовая, оттого что удача с тобой, сила с тобой. Оттого что ты сама у себя есть. Понимаешь ты это? Понимаешь, нет?

Парень все время, пока говорит Жанна, смотрит в телевизор.

Парень. Блин, я не могу! Этот Губка Боб такой прикольный! Как не посмотришь серию – это такой прикол! Это такой прикольный мультик, вообще….

Жанна ложится на кровать рядом с парнем.

Парень. Что-то хотите?

Жанна. Пошел вон!

Парень встает, одевается, собирается уходить.

Жанна. Подожди!

Парень останавливается, смотрит на Жанну.

Жанна. Я старая?

Парень. Да нет, обычная. Все тетеньки такие.

Жанна. Уматывай!

Парень уходит. Жанна смотрит телевизор без звука.

В соседней комнате, рыдая, Вика разговаривает по телефону.

Вика. Ну, подожди, Володенька! Куда ты уехал? К маме? Ну, зачем? Это была рабочая встреча, просто рабочая встреча! Мне с ними неинтересно, они старые тетки, зачем бы я стала с ними пить просто так?! Володенька, это чисто рабочие отношения! Что? Какие мальчики, ты что, с ума сошел? Это была рабочая встреча! Да, на всю ночь! Да, я тебя не предупредила. Но я не могла, Володенька! Эта старая дракониха съела мне весь мозг, я не могла позвонить! Володенька! Прости! Я сейчас приеду! Какие мальчики? Ты что, миленький? (Пауза). По вызову? Да ты что….!!! Кто позвонил? Володя, это ложь! Кто позвонил? Женский голос? Кто? Кто?! Володя, не бросай трубку, я прошу…. Я сейчас приеду….

На том конце провода видимо все-таки положили трубку. Вика рыдает.

Жанна усмехается. Смотрит телевизор.

Конец первого действия.

Прошло четыре месяца.

Квартира Кати и Андрея. День.

Андрей сидит на диване, в руках у него газета. Он разговаривает по телефону.

Андрей. Алло? Здравствуйте, я вам высылал свое резюме, по поводу должности менеджера по продажам…. Что? Уже взяли, да? А, ну…. (Набирает другой номер). Алло? Здравствуйте. А вот вы давали объявление в газету, что вам требуется менеджер…. Да, образование высшее, конечно!!! Красный диплом! Стаж работы – пять лет. Двадцать восемь. Последнее место работы – сеть магазинов «Вкуснятина». Слышали? Перезвоните? Хорошо, буду ждать вашего звоночка…. Хорошо. Мой телефон у вас определился, да? Хорошо, всего доброго, надеюсь, до встречи! (Сбрасывает вызов). Фигня какая-то.

В комнату заходит сильно беременная Катя.

Катя. А компот в банке закончился?

Андрей. Там оставалось на донышке, я допил.

Катя (садится рядом с Андреем). Компота хочу.

Андрей (обнимает Катю). Потерпи, тетеха. Вот сейчас папа на работку устроится, и будут нам вкусняшки, и будет нам компотик, и будет нам курочка….

Катя. Когда ты уже на эту работу устроишься?

Андрей. Устроюсь. Скоро устроюсь. Чтобы я в этом городе на работу не устроился? Ты что? Меня все знают. Как дойдет до них новость, что я без работы – с руками оторвут.

Катя. Так ты им сам позвони – тем, кто с руками. А то до них уже четыре месяца не доходит.

Андрей. Ну, так не принято, понимаешь….

Катя. А как принято? Короче…. Звонила мама. Она сказала, что денег больше не вышлет. Еще мама сказала, что она и так уже четыре месяца тянет нас, как бурлак по Волге. Сказала еще, что пора бы тебе уже устроиться на работу.

Андрей. А еще что твоя мама сказала?

Катя. Еще? Еще сказала, что не собирается кормить здорового чужого ей мужика, который сам себя прокормить не может. А еще сказала – собирай вещи, и рожать приезжай домой!

Андрей. Тетеха, все устроится, это временные трудности…. Куда ты собралась уезжать? Макароны тебе сварить по вкусненькому, с морковочкой?

Катя. Не сварить! Временные трудности! Уже четыре месяца у тебя временные трудности! Узи так и не сделали! Сапог зимних нет! Второй месяц одни макароны. Компот мой выпил!

Андрей. Дурочка, зато у нас есть собственная квартира!

Катя. Зато работы у тебя собственной нет, а мне рожать…. На что мы будем жить? Мама моя – ты знаешь, и так в деревне из последних сил! Твои родители далеко и пенсионеры!

Андрей. Замолчи!

Катя. Не затыкай меня!

Андрей. Тетеха…. Ты чего?

Катя. Я боюсь, Андрей! Ты думаешь – я дурочка и ничего не понимаю? А я все понимаю! Тебя не берут на работу не потому что до них не доходит, а потому что тебя вообще не берут! В принципе! Потому что ты не можешь устроиться на работу, потому что тебя не берут, потому что ты не можешь, и тебя не берут! Потому что ты не можешь, ты не можешь, тебя не берут, ты не можешь заработать нам денег, потому что тебя не берут, а мне рожать, а тебя не берут, ты звонишь, а они не перезванивают. Выпил мой компот, а мне рожать, и я не знаю, как мы будем, и моя мама меня убьет, потому что я ничего не закончила, и уже родила, и я с ребенком, а ты не можешь заработать нам денег, чтобы даже поесть!!!

Андрей. Заткнись! Замолчи! Или я не знаю… А товар я грузил? А листовки клеил? Или не работал, скажешь? Да куплю я тебе твой дурацкий компот, не надо так со мной разговаривать! Прямо сейчас пойду, и принесу тебе твои деньги, раз тебе так невмоготу, раз я тебе только так нужен!

Катя. Иди! Давай! Куда ты пойдешь?

Андрей. Сейчас прямо пойду – и принесу!

Катя. Иди!

Андрей. Пойду!

Катя. Иди!

Андрей идет в прихожую, обувается.

Андрей. Катя, ты возьмешь свои слова назад, слышишь?

Катя. И возьму! Ты пойди сначала!

Андрей. И пошел!

Андрей уходит, хлопнув дверью. Катя стоит раскрасневшаяся и злая. Трогает живот, морщится.

Квартира Жанны.

Жанна в очках с толстыми стеклами сидит в комнате на диване. Поджала под себя ноги, укрылась теплым пледом. На коленях у Жанны компьютер, она что-то быстро на нем печатает. Шевелит губами – видимо, подсчитывает что-то в уме. На Жанне серенький в клетку, совсем немодный, если даже не сказать «бабушкин», халат. Звонок в дверь. Жанна встает, снимает очки, идет открывать. На пороге, конечно, Андрей. Жанна молчит. Смотрит на Андрея. Долго. Решает что-то для себя.

Жанна (наконец, пропуская Андрея в квартиру). Привет, любимый.

Целует Андрея в щеку. Андрей неуверенно разувается.

Жанна. Ты голодный или в городе поел?

Андрей. Жанна, я….

Жанна. У меня есть пицца. Есть бутерброды. Можем что-нибудь заказать.

Андрей. Жанна, у меня….

Жанна. Что будешь? Пиццу будешь?

Андрей. Да. Я….

Жанна. Сейчас разогрею. Слушай, что на тебе за куртка? На рынках такие еще продают, да? Я думала, у них сейчас товар поприличнее стал.

Андрей. Жанна, я хочу поговорить….

Жанна. Снимай.

Андрей. Что?

Жанна. Куртку снимай.

Обнимает Андрея.

Жанна. Андрюшенька, ходить в такой куртке – это преступление. Я что, не учила тебя? Давай, разоблачайся. (Снимает с Андрея куртку). Фу! И ты в такой рубашке ходишь? Она же грязная! Ты в ней на бомжа похож. Немедленно снимай! Давай, давай. Сейчас мы тебе одежду выстираем, самого тебя в ванночку засунем, выкупаем. Вода теплая, нежная, мы в нее пены ароматной нальем. Я тебе пензой лапки потру, если захочешь. Да?

Андрей. У меня ситуация такая в общем….

Жанна. Мальчик мой голодный, устал, весь день по городу бегал…. Давай, раздевайся. Пока будешь мыться, я из твоего любимого ресторана закажу. Давай сюда рубашку….

Андрей (снимает рубашку). Я уже так устал совсем…. Представляешь, я столько звонил. Жанна, я не понимаю, почему они меня не берут….

Жанна. Носочки снимай. Сейчас вымоешься, поешь, отдохнешь, я тебе спинку разотру, и обо всем поговорим…. Ты мне все-все расскажешь. О чем думал, как по мне тосковал….

Андрей снимает брюки и носки. Жанна подталкивает его в сторону ванной комнаты. Андрей заходит в ванную. Слышатся звуки льющейся воды. Жанна идет в свою комнату, красится перед зеркалом.

Вечер. Спальня Жанны. Андрей сидит на кровати в пижаме. Жанна в кружевной рубашке сидит рядом. На журнальном столике тарелки с какими-то недоеденными яствами.

Жанна (хочет поцеловать Андрея). Ты по мне скучал?

Андрей (Отстраняется). Жанна, не надо. Жанна, я подумал, что нам пообщаться бы просто. Что вообще в целом мы можем быть друзьями даже. Что мы вообще-то не чужие люди как бы….

Жанна. Не чужие. Конечно, не чужие….

Обнимает Андрея.

Андрей У меня проблемы, Жанна.

Жанна. А я думала, ты по мне соскучился.

Андрей. И соскучился, конечно, тоже…

Жанна. Поцелуй меня.

Пауза.

Андрей. Наверное, не нужно пока как бы так сразу….

Жанна. Что сразу? Тебе уже поцеловать меня противно?

Андрей. Да нет, почему…?

Жанна. Тогда поцелуй.

Андрей. Я не могу.

Жанна. Почему?

Андрей. Потому что я не могу….

Жанна. Я уже страшная для тебя стала?

Андрей. Нет, при чем здесь это? Ты красивая! Ты хорошая! (Через паузу). Но я не могу.

Жанна. А, говоришь, скучал….

Андрей. Я скучал, я правда… мы же не чужие….! Я не могу просто, но я не вру и скучал….

Жанна. Обними меня.

Андрей неловко обнимает Жанну. Жанна целует Андрея в краешек губ.

Андрей. Жанна, не надо….

Жанна еще раз целует Андрея, на этот раз требовательней. Андрей сдается, уступает, отвечает на поцелуй Жанны. Жанна прижимается к Андрею, раздевает его. Выключает свет. В темноте слышны возня и невнятный шепот. Лежащий на тумбочке телефон Андрея вдруг начинает распевать веселую мелодию и озаряет все вокруг себя неярким светом.

Жанна. Не бери….

Андрей. Надо взять….

Жанна. Я сказала, не бери….

Андрей. Я возьму….

Жанна. Перезвонишь попозже…

Телефон умолкает, но тут же начинает звонить вновь.

Андрей. Я возьму, вдруг, что-то случилось….?

Жанна. Нет!

Андрей. Я на одну секунду….

Берет телефон с тумбочки, отвечает на вызов, уходит в другую комнату.

Андрей (говорит в трубку). Вызывай скорую. Через десять минут буду.

Андрей забегает в спальню Жанны.

Андрей. Где мои вещи?!

Жанна. В гардеробной сушатся…. Что случилось?

Андрей убегает в гардеробную. Возвращается переодевшийся. Жанна встала, ходит по комнате. Она уже поняла, что Андрей сейчас уйдет.

Жанна. Андрюша, что случилось?

Андрей. Катя рожает….! Жанна, прости меня, пожалуйста. Дай, пожалуйста, денег. На такси и на расходы, пожалуйста. Я с зарплаты все отдам. А то автобусы уже не ходят. И на автобус нет у меня. А она там рожает. Пожалуйста.

Жанна молча уходит куда-то. Возвращается с деньгами, засовывает их Андрею в карман рубашки.

Жанна. Я мальчиков-шлюх вызывала, они брали больше, но ты же не от фирмы работаешь, так что тебе сойдет, да?

Андрей. Я отдам….

Жанна. Зачем? Ничего отдавать не нужно, ты эти деньги честно заработал.

Андрей. Я отдам…. Я отдам.

Андрей смотрит на Жанну, кажется, он, как маленький мальчик, вот-вот расплачется от обиды. Но вспомнив, что медлить нельзя, Андрей выбегает из квартиры.

Жанна стоит, как окаменевшая, смотрит Андрею вслед. Затем закрывает дверь за Андреем.

Жанна. Жанна, не смей рыдать….Не смей! Ты сильная, ты очень сильная, ты все переживешь, ты всех сотрешь в муку…. Жанна! Замолчи! Повторяй…. Я – сильная, я – сильная, я – самая сильная, я всех сотру в муку. Я – сильная, я – очень-очень сильная, я самая сильная на свете, мне никто не страшен, я никого не люблю, и я – сильная, меня никто не может обидеть, никто не может предать, я растопчу любого, кто перейдет мне дорогу…. Я – сильная, я – сильная, я – сильная…

Жанна стоит посреди огромной темной квартиры, шепчет свою мантру.

Кладбище. Ряды могил. Как в большом городе – перекрестки, улицы, тупики. Но вместо домов могилы. Кресты. Памятники. Вместо машин – конфетные обертки, которые гонит по тропинкам ветер. Вместо самолетов большие черные вороны с жадными и проницательными глазами, живущие здесь ради приношений, которые оставляют умершим их живые гости. Жанна идет по кладбищу, уходя в самую глубь. Останавливается у величественного памятника из черного гранита. На граните высечена надпись: «Киров Георгий Афанасьевич. Вечная память, папочка….» и портрет какого-то немолодого мужчины. В руках у Жанны огромный букет цветов. Жанна кладет цветы на надгробие.

Жанна. Здравствуй, папа…. Давно я к тебе не приходила. С прошлого года не была.

Жанна достает из сумки бутылку водки, рюмку, конфеты. Наливает водку в рюмку.

Жанна. Ну, как тебе тут лежится, папочка? Не холодно? Не мерзнешь тут? Ну… Вечная память…. (Выпивает водку). Посмотри, папочка, какой я тебе букет цветов принесла! Дорогие цветочки. Да! Вот, ничего мне для тебя, папочка, не жалко. Один ты у меня остался. К мамочке на могилу не езжу, далеко ездить, никак не соберусь. А ты вот в городе у меня лежишь. Когда сгнил ты у меня под забором, в собственной блевотине, так поди про дочку-то не вспомнил? Не вспомнил ведь? У тебя другие дети были, ты про Жанну свою забыл и не думал. А я вот вспомнила. В город тебя привезла. Обмыли мы тебя, отпели, все как у людей. Поминки устроили. Людей правда мало было. Дети твои, папочка, не приехали. Только я одна и была. Даша твоя, блядина, третьим тогда ходила беременная, от кого – непонятно. Не знаю, где она сейчас. Говорят, где-то на севере жопу морозит. Сын твой, Володька, спился, папочка. Весь в тебя пошел – в канаве где-то пьяный и помер, говорят. А жена твоя, на которую ты нас с мамочкой променял, толстая стала, как свинья, говорят, в дверь не пролазит уже. Ее дети на улицах, говорят, боятся. Болеет она сильно, говорят. Подохнет, наверное, скоро. И пусть подохнет – туда ей и дорога. Она нас с мамочкой не пожалела, в нашу квартиру въехала, и по улице мимо с лошадиным лицом ходила, фыркала. Не помнишь, папочка, нет? Как ты нас с мамой в комнату шесть метров в коммуналке выселил тоже не помнишь? Как ты взятку начальнику паспортного стола дал, чтобы нас из квартиры выписали? Плохо у тебя с памятью, папочка. Лежишь там? Мягко тебе лежать в моем гробике? Гробик я тебе, папочка, дубовый заказала, дорогой, бархатом обшитый. Сама лично подушечку под голову подложила, чтобы мягко тебе спалось. В костюм тебя переодела, фирменный, у тебя такого костюма, папочка, никогда в жизни не было. Видишь, ничего мне для тебя не жалко. Видишь, какие я тебе цветочки принесла? И поминать прихожу – не забываю. Я хорошая дочка у тебя, папочка. Я тебе в следующий раз машину цветов привезу, чтобы ты там в гробу перевернулся, папочка. Чтобы ты вспомнил мамочку мою, чтобы вспомнил, как она исхудала, как она к тебе денег просить приходила, как умоляла, чтобы ты меня не бросал, как у нее метастазы пошли, как она всю подушку от боли изгрызла. Как ты нам дверь не открыл, как я в тринадцать лет пошла в больницу горшки чужие мыть. Как в семнадцать мамочку одна хоронила, а ты ни копейкой нам не помог, как на поминках ее напился и матом про нее орать начал. Помнишь, нет? Что, папочка, зарыли тебя? Глубоко тебя зарыли? Черви тебя кушают? А у меня все хорошо, папочка! У меня сеть магазинов, у меня огромная квартира, у меня дача за городом в три этажа! А что – могу себе позволить! Сейчас вот дом в Италии купить хочу. Мебель у меня, папочка, в квартире вся на заказ, все из натуральных пород, все в цвет, все в тон! Любую прихоть позволить могу! Хорошая у тебя дочка выросла, папочка, правда? И про тебя не забываю. Вон какой памятник тебе отгрохала! Какие цветочки тебе приношу. Ты за всю жизнь хоть кому-нибудь цветочек подарил? Нет, папочка, не подарил. А я тебе подарила, и еще подарю, и приду еще к тебе — помянуть тебя, папочка, приду. Чтобы ты из могилы, папочка, завыл, чтобы тебе в аду уютнее показалось, чем со мной рядом. Ты ведь, надеюсь, в аду горишь, папочка? Вместе с Володькой, выродком своим, горишь? Все вы мужики такие, все как один – как ты, папочка, и Володька твой, все вы козлы, ни одного хорошего я еще среди вас не встречала…..

В это время к соседней могиле с простым деревянным крестом подходит женщина. Она что-то поправляет на могиле. Вырывает траву.

Женщина (Жанне). Ой, какие цветочки у вас красивые…. Это из магазина, да? А как вот эти голубые называются, не знаете?

Жанна. Не знаю.

Женщина. Ой, какая вы молодец, к папе своему пришли, да? Папа он вам? Я еще раньше на эту могилу внимание обратила – и памятник какой, и надпись, дорогие какие, денег стоят. Я еще и раньше подумала – какая дочка или сыночек молодец, такой памятник родителю своему поставить. Хороший, видно, отец был, раз таких детей вырастил. Мне вот никто уже памятника не поставит. Хороший папа у вас был, да?

Жанна. Свинья последняя. Такая мразь, каких поискать еще. Под забором, сука, и подох. Там ему и место.

Женщина. Ну, зачем вы так? Вы же дочка ему. Все равно его любили, правда? Какой никакой, а отец, все равно любишь, куда денешься. Правда?

Жанна. Ненавижу его. Пусть в аду горит, козел.

Пауза.

Женщина. Бедная ты моя девочка…. Как же тебя в жизни, доченька, обидели, что у тебя душа так озлобилась….

Пауза.

Жанна. Я вам не девочка…. Я вам не доченька! Я не бедная. Я богатая… Я богатая! У меня сеть магазинов! Я вам не доченька….

Жанна почти бегом уходит с кладбища. Женщина крестит ее вслед.

Квартира Кати и Андрея.

Играет радио. Андрей прыгает перед зеркалом с расческой в руках, представляя, что расческа – это микрофон, а он – известный певец. Звонок в дверь. Андрей идет открывать. На пороге двое парней, фотографии которых можно печатать в учебниках по истории в параграфе: «Человек эпохи палеолита».

Первый парень Ты – Андрей Иванский?

Андрей. Я.

Парни быстро и слаженно скручивают Андрею руки. Один из них остается держать Андрея, второй обыскивает квартиру. Находит ключи и паспорт Андрея.

Андрей. Парни, что случилось?!

Первый парень Ты Синицыну Авдотью Павловну знаешь?

Андрей. Нет.

Первый парень Как это нет? Ты в чьей сейчас квартире живешь?

Андрей. А, ну да, я просто имя забыл….

Первый парень Че ты пыхтишь? Ты ей за четыре месяца должен был? Все, гуляй Вася! Ты ей больше ничего не должен! Ты теперь должен нам! Всю сумму и двадцать косарей за моральный ушерб. Понял? Кося, ты паспорт его нашел?

Второй парень Нашел. Только тут ключей одна пара.

Первый парень Где вторая пара ключей? (Выворачивает Андрею руки).

Андрей. Ай! Вторая пара у жены в роддоме. Парни, будьте людьми! У меня жена родила! Куда мы пойдем?

Второй парень (листает паспорт Андрея). Ты же в Усть-Ишимске родился?

Андрей. Не в Усть-Ишимске, а в Усть-Ишиме.

Второй парень Ну и катись в свой Засранск, че ты сюда-то приехал?

Андрей. Усть-Ишим! Вы мне диктовать будете, что мне делать?

Первый парень (пинает Андрея). Ты будешь делать то, что я скажу, понял? Скажу, в Засранск, поедешь в Засрнаск. Короче, запоминай, лошпек – паспорт свой получишь обратно, когда деньги отдашь. Вторые ключи заберешь у жены, и крайняк завтра отнесешь хозяйке. Запомнил? Запомнил или нет, я спрашиваю?!

Андрей. Запомнил. Парни, все!

Первый парень Все так все. Кось, давай….

Парни вышвыривают Антона на лестничную клетку. Следом летят его вещи – куртка, ботинки, шапка.

Первый парень Захочешь забрать свой паспорт – позвони хозяйке, она скажет, как нас найти…

Андрей. Парни, давайте договоримся! Я все отдам – дайте хоть вещи собрать, у меня ребенок новорожденный!

Первый парень Отсоси!

Андрей кидается на Первого парня, тот пинает его в живот. Андрей сгибается пополам. Парни, забрав ключи и паспорт Андрея, закрывают квартиру и уходят.

Андрей остается сидеть на полу. Ищет в куртке телефон, набирает номер.

Андрей. Алло? Здравствуйте, я хотел узнать…. Вы сказали, что можно заехать через месяц, и я понимаю, что там еще строительные работы, но можно мы заедем сейчас, потому что у меня жена родила, а я без жилья остался. Что? А почему вы из прокуратуры? Как не существует? Не собственники? Как это? Подождите. А вы? Офис что? Ясно. А-а-а… Нет, обманули – непонятно, наебали – понятнее. Нет, женщина, я не нервничаю, я сейчас засмеюсь просто…. Когда сбор дольщиков? Я приеду, конечно, напишу заявление….. Нет, сейчас не могу. Потом как-нибудь приеду.

Сбрасывает вызов.

Слышно, как в пустой квартире по радио передают новости.

Диктор радио. Не утихают волнения в Юго-западном районе. Обманутые дольщики собрались вокруг нового дома по улице Собянина – полгода они ждали окончания строительства, но теперь, когда стройка подошла к концу, выяснилось, что фирма, продававшая квартиры в этом доме – всего лишь съемщик, а не собственник данного дома, и продавала квартиры в нем по подложным документам. Мошенники скрылись в неизвестном направлении, а детали преступления выясняет прокуратура. На сегодняшний час это все новости, мы прервемся на короткую рекламу…

Андрей достает из кармана куртки сигареты, курит. Звонит телефон.

Андрей. Привет! Выписали? Как там Митенька мой? Спит? Сопит? Поцелуй его за папу. Все хорошо, тетеха. Все хорошо, да. Я на работу устроился. Нет, не менеджером, водилой товар развозить. Но это же ничего страшного, правда? У нас в стране любой труд в почете. В понедельник выйду на работу, у них других кандидатур вроде нет. А, вообще, я подумал, тетеха, нужно возвращаться к моим в поселок, или к тебе в деревню. Что нам в этом большом ужасном городе? Кто мы здесь? Какие-то муравьишки, бесправные чужие люди. Дом не построим, дерево не посадим, а сын наш – кем он здесь вырастет? Таким же, как я, бездомным? Нет, не философствую, правда, все хорошо…. Я сейчас приеду. На такси. Если частника ловить – думаю, хватит.

Жанна смотрит телевизор без звука в своей комнате. Звонит телефон.

Жанна. Алло? Привет. Ну, решила, так решила, пиши заявление. Вика, она тебя сожрать хочет, а ты ведешься. Почему я должна вставать на твою сторону? Это ваши девичьи разборки. Это все сказки, Вика, что кто-то тебя любить должен, никто тебе ничего не должен. Помирилась с Володей? Хорошо. Куда зовет уехать? В Индию на ПМЖ? Бред, Вика. Бред сивой кобылы. Куда ты с этой подводной лодки? Ну…. Экология – везде экология. С экологией там, может, и лады, а вот с гигиеной, говорят, жопа. Я? Спасибо, Викуль, я хорошо. Вот спросить у вас, у молодежи, хотела – может, запишите мне музыку какую-нибудь? Веселую, чтобы фоном была. А то по вечерам как-то грустно одной, а в телевизоре ерунда. Да, бодрую какую-нибудь, такую. Во-во! Танцевальную! Нет, в интернете я мало сижу – у меня от компьютера на работе глаза устают. Новые знакомства заводить через сайты? А зачем мне новые знакомства, мне от старых тошно…. Я, Вика, уже ни в какие отношения не верю, кроме товарно-денежных. А ты еще молодая, может и вправду – поезжай в свою Индию, что тебе здесь делать? Там, говорят, все люди счастливы, даже бомжи. Ну, решишься, — приноси заявление, не решишься – я напоминать про этот разговор не буду. Не ссы и не ной, держи хвост пистолетом, а все остальное приложится! Диск с музыкой жду!

Жанна сбрасывает вызов. Включает звук у телевизора. По телевизору идет какая-то реклама в духе: «Если ты молодая, стильная, модная и красивая – прими участие в нашем кастинге, стань участницей нашего реалити-шоу, построй свою любовь, и обрети свое счастье. Все просто!» Жанна выключает телевизор. Звонит телефон. Жанна отвечает на звонок.

Жанна. Привет, Виталий Аркадьевич! Как жизнь? Чего звонишь в такую темень? Алло? Алло? Кто это? Алло? Что? Не слышу! Кто это? Алло! Кто? Варя? А, Варя. Здравствуй, Варя. А где твой папа? Подожди, куда ушли? Так сходи к ним в комнату, раз проснулась. Понятно. Закрылись, пьют вино и разговаривают – понятно. Да? Папа маме цветов притащил целый ящик? Это хорошо, Варя. Это очень хорошо. Что? Вино на вкус? Подожди, дай подумаю, какое. Вино на вкус – оно очень, знаешь…. Оно очень терпкое и вкусное, если пьешь его с кем-то, с кем хорошо. И отвратительно кислое, если пьешь в одиночку. Что говоришь? Тебе страшно, а ты не бойся. А ты глаза закрывай – и всем страхам под кроватью говори – я все равно самая сильная, я вас никого не боюсь. Поняла? Ну, все, давай, ложись спать. Папин телефон спрячь под подушку, и ложись спать. Ну-ка не ной! Нытка какая нашлась! Легла? Закрывай глазки теперь. Сказку? Слушай, я не знаю никаких сказок. Вот мама с папой твои помирятся, придут к тебе в комнату и будут сказки рассказывать. Придумывать я тоже не умею. Тихо! Не нуди! Сейчас…. Сейчас, подожди…. В общем, слушай. В некотором царстве, в некотором государстве жила-была девочка. Нет, не принцесса. Некрасивая совершенно девочка, ни разу не принцесса. Потом у нее умерла мама, а ее папочка-козел еще до маминой смерти ушел жить к другой жирной тетке. Девочка это все проглотила, поступила в институт. Потом годы идут, стал у нее получаться свой бизнес. Как у папы твоего бизнес, только оборот побольше на пару миллионов. В общем, поумнее эта девочка многих была. На танцы эта девочка не ходила, никуда вообще не ходила, только на работу, и домой. И встретила она однажды принца. Принц этот тоже ни разу не принц, но такой, в общем, ничего мужик. Нет, не твой папа. Другой принц. Стали они с этой девочкой друг на друга смотреть на рабочих встречах. Он ее в кафе салатом мимоза угощал. Потом они в Прагу съездили, за руки ходили, держались. Была когда-нибудь в Праге? Попроси своего папу свозить. Красотища страшная. Потом поженились. Счастье привалило – просто обосраться! Прости. Не так. Хорошо им было вместе, слов таких не подобрать. Потом бизнес девочки стал дочерней компанией этого принца. Потом…. Потом девочка забеременела. На работе в туалет блевать по расписанию бегала. Токсикоз жуткий. А с принцем что-то случилось – дома перестал ночевать, пить начал, матом ругаться. В общем, не сказочная история началась. У девочки на нервной почве замершая беременность. А принц как будто обрадовался даже, ласковый с ней стал, улыбаться начал, домой по вечерам приходить. И как-то раз предложил он девочке этой договор очень странный такой подписать. Девочка не согласилась. Вдруг принц в один миг переменился, хотел у девочки этой ее же бизнес отобрать…. Кричал. Ногами топал. По судам затаскал. Девочка все отвоевала. Потому что сильная и умная. Принц этот на нее еще ОБЭП потом натравил. Ну, это другая история…. А на последней встрече сказал: «Рядом с тобой воздуха нет, скажи спасибо, что я тебя не задушил еще». А девочка его все еще любила. Любила-то любила, но ничего, волю в кулак собрала, перетерпела, не растаяла. Потом годы опять, дела. Встретила девочка еще одного, но на этот раз не принца, а нищего. И тоже в дальние они страны ездили, за руки гуляли, а потом он взял и сбежал от нее в один день. Посмотрела тогда на себя девочка в зеркало, смотрит и видит – стоит перед ней никакая не девочка, а страшная бабка Ежка. Да к тому же дура дурой. Вот такая сказка. Алло? Ты спишь? Ну, спи, спи…. Сладких тебе снов, Варя.

Жанна сбрасывает вызов.

Лестничная площадка перед квартирой Жанны. Из лифта выходят Андрей и Катя. В руках у Андрея маленький сверток. Катя плачет.

Катя. Ты видел, как охрана на нас внизу смотрела? Как будто бомжи мы… А мы и есть…

Андрей. Нормально смотрела, я их знаю. Спустись на пролет…

Катя. Дай мне Митьку, вдруг она что-нибудь ему….

Андрей. Дура что ли? Нормальная она. Все, спускайся, я звоню….

Катя спускается на пролет вниз. Андрей звонит в дверь. Открывает Жанна.

Жанна. О! Какие люди в Голливуде!

Андрей. Жанна…

Жанна. До свидания.

Андрей. Жанна, у меня сын родился!

Жанна. Поздравляю. (Хочет закрыть дверь).

Андрей. И нам теперь жить негде.

Жанна. И?

Андрей. И. Из квартиры нас выгнали, денег нет, на улице минус пятнадцать.

Жанна. А я причем? Служба помощи бездомным?

Андрей. Жанна, я знаю, что я урод…. Мы завтра рано утром уедем в деревню к Кате. Автобусы сейчас уже не ходят просто. На одну ночь пусти переночевать? Куда мы под вечер с ребенком? У одних знакомых телефон отключен, второй нету в городе.

Пауза.

Жанна. А где твоя Катя?

Андрей. Она там, внизу стоит…

Жанна. Заходите….

Уходит вглубь квартиры.

Андрей зовет Катю. Вместе они заходят в квартиру Жанны. Андрей держит ребенка на руках, пока Катя разувается, затем передает ребенка Кате, разувается сам.

Катя (шепотом). И ты в такой большой квартире жил?

Андрей кивает.

Катя. Куда идти теперь?

Андрей. Не знаю….

Катя и Андрей стоят посреди коридора. Катя поправляет чепчик на ребенке. Из комнаты выходит Жанна.

Жанна. Ну и?

Андрей. Вот.

Жанна. Как сына назвал?

Андрей. Дмитрием. Митей.

Жанна. Митя – слюняво, Дмитрий – красиво. Нормально. А ты, значит, Катя?

Катя. Катя.

Жанна. Ну вот, а я надеялась, что ты страшная.

Андрей. Куда нам проходить-то?

Жанна. Проходите в гостиную, там разберемся….

Андрей. Катя, вон туда иди….

Катя уходит в гостиную, Андрей с Жанной остаются стоять в коридоре. Молчание.

Андрей. Прости меня, Жанна. Ты очень хорошая.

Пауза.

Жанна. Нет, Андрей. Я очень плохая и злая. И перестань унижать меня бессмысленными комплиментами.

Андрей. Ты сильная, Жанна.

Пауза.

Жанна. Нет. Если бы я была сильной, тебя бы здесь не было. Отстань от меня, а? Чистое постельное белье найдешь в гардеробной, поднимайтесь на второй этаж, там стелитесь и чтобы я вас не видела!

Андрей. У меня квартиру украли….

Жанна (пожимает плечами). Сам виноват значит….

Андрей. И паспорта у меня теперь нет. Я бомж.

Жанна. Я тебя пожалеть должна?

Жанна уходит к себе в комнату. Включает телевизор. Смотрит без звука.

Ночь. Жанна спит. Телевизор так и не выключила. В спальню заходит Андрей. Тихонько трогает Жанну за плечо. Жанна что-то говорит во сне, открывает глаза.

Жанна. Ты чего?

Андрей. У тебя градусник есть?

Жанна. Что?

Андрей. Катя простудилась, наверное, пока шли. У нее температура, горит вся.

Жанна. Посмотри в комоде, где всякие сувениры валяются. Там такая большая красная коробка с лекарствами.

Андрей. А говорила – не признаешь лекарства….

Жанна. Ты тоже много чего говорил!

Андрей собирается уйти.

Жанна. Подожди! А с Дмитрием что?

Андрей. Ничего. Температуры нет.

Жанна. Он же заразится! Хочешь, чтобы у тебя сын в первую неделю жизни заболел?

Андрей. Нет. А что делать?

Жанна. Давай его сюда.

Андрей. Куда?

Жанна. Сюда. Ко мне. Да не съем я его! Найдешь там ромашку, жаропонижающее, воды горячей, главное, много давай…. Ну! Чего ты встал?

Андрей. Ладно, я сейчас….

Андрей уходит. Жанна спешно одевается. Андрей возвращается с ребенком на руках. Протягивает ребенка Жанне.

Андрей. Вот. Осторожнее только. Че-то ей совсем плохо, аж испарина везде….

Жанна (берет ребенка на руки). Может, скорую?

Андрей. Нам уезжать завтра.

Жанна. Смотри, как спит, такой довольный. Если до завтра не полегчает, надо антибиотики.

Андрей. Она же кормящая.

Жанна. Кормилицу придется искать. Или на смеси.

Андрей. Где мы найдем?

Жанна. Чего стоишь? Иди лечи свою страшилку!

Андрей уходит. Жанна сидит на кровати с ребенком на руках. Качает его. Ночь. Тихо.

Жанна. Ты проснулся? Не хитри, я же вижу, ты глаза открыл. Тихо, тихо…. Мама твоя заболела. Заболела, говорю. Не фиг шляться по морозу. Ну и что мы смотрим? Меня зовут тетя Жанна. Тетя Жанна я. Да. Уже тетя. Что тебе еще про себя рассказать? Я, Дмитрий, дура. А ты такой маленький, оказывается. Куда они собрались с тобой ехать? В какую деревню? Больные с голой жопой по морозу. Куда они тебя потащат? Такое красивое дите морозить собрались. Ладно, их дите – пусть сами решают…. А у меня, Дмитрий, ни наследников, ни родных, ни друзей нет. Как-то так вышло. А хочется просто о ком-то заботиться. Безвозмездно. Полюбить кого-то. Но без вот этого ужаса, без того, что потом придется сжимать зубы, и накрепко перетягивать себе сердце, и говорить, что это в последний раз, что больше никогда. Уеду в Индию, там, говорят, все счастливы, все любят друг друга. Или научусь рассказывать сказки. Открою благотворительно дело – остается ребенок один, или обидели его, или проснулся среди ночи – набирает мой номер телефона, а я ему рассказываю сказку. Любую. Какую он захочет. Разговариваю с ним обо всем на свете. А что? По-моему, хорошая идея. Как ты думаешь? Главное, жить, Дмитрий, не смотря ни на что. Идти с гордо поднятой головой, и держать хвост пистолетом. А если на это сил уже нет – нужно придумывать сказки. Если выйдет хорошая сказка, с ней можно прожить долго. Можно не расставаться с ней до конца жизни. А если плохая – придется пострадать. У меня вот вышла плохая. Я всю жизнь всем доказывала, что я лучшая, я сильная, я самая-самая – ему, потом ему, потом другому ему….. А теперь доказывать ничего не хочется. Да и некому. Хочется просто кого-то любить. Могу вот хотя бы тебя. Правда, к детям я равнодушна. Но жить-то как-то надо. Все равно надо, не смотря ни на что. Искать в себе силы, даже если сил никаких уже нет. Терпеть, болеть, сжимать зубы и жить дальше.

В комнату заходит Андрей.

Андрей. Катя просит ребенка обратно. Ей легче уже….

Жанна. А вирусам ее тоже легче? Они за полчаса испарились?

Андрей. Она просит. Плачет прямо…

Жанна отдает ребенка Андрею.

Жанна. Никуда вы завтра по морозу не поедете. Я вас не отпускаю.

Андрей. А….

Жанна. Б.

Андрей. Ну, хорошо…. Жанна, подожди…. А дальше?

Жанна. А дальше будет новый день.

Жанна подходит к Андрею, поправляет чепчик на младенце. Жанна и Андрей стоят, опустив глаза.

Мише, Леше и Игорю. Мальчикам, которые спасут этот мир.

Я забыла все, чему
Нас учили столько лет:
Неужели я сама
Не найду на все ответ?
группа «Мираж»

Я не верю,
что это
винтики
на плечах
нашу Землю
держат!..
Роберт Рождественский

…Все выгорело начисто.
Милиции полно.
Все — кончено!
Все — начато!
Айда в кино!
Андрей Вознесенский

It’s getting hard to be someone but it all works out.
It doesn’t matter much to me.
The Beatles, «Strawberry Fields Forever»

Гриша на кухне. Разглядывает содержимое холодильника. Разговаривает по телефону.

Гриша. Капец? Не думаю… Ну как-то это не проблема… А для меня — нет… Да я полюбому зайду, деньги оставшиеся забрать… Заскачу, и тебя заберу. Только кеды схожу куплю… Ты мне не помощник в таком тонком деле… И я тебя целую, чувак.

Гриша закончил разговор, слышит звук открывающейся двери. Он быстро достает молоко из холодильника. Выйти из кухни уже не успевает. Отпивает молоко из бутылки, морщится — оно кислое. Наливает в кастрюльку, ставит на плиту.

Гриша стоит у плиты, кипятит молоко. Входит мать Гриши.

Мама. Что ты делаешь дома так рано?

Гриша. Да я и был дома.

Мама. Что это значит? Ты не ходил на работу?! Что ты молчишь? Тебя уволили?!

Гриша. Я просто не успел тебе сказать!

Мама. И сколько дней уже?

Гриша. А ты чего так рано?

Мама. Так папа прилетает. Доставай из сумок скорей. Будешь ужинать?

Гриша. Нет, я опаздываю уже. И я вот (Показывает на кастрюльку с молоком).

Мама. С нами посидишь.

Гриша. Мам, дай денег, мне надо кеды купить.

Мама. Значит давно уволили, раз у тебя даже денег нет!

Гриша. Нет, мне просто не выплатили. Я тебе верну. Сегодня… Завтра.

Мама. А почему уволили? Павел Иванович в курсе?

Гриша. Да я сам уволился, мам.

Мама. Как сам?

Гриша. Ну, я больше не могу.

Мама. Чего не можешь?

Гриша. Хочу отдохнуть просто. На горизонте дела всякие появились.

Мама. Какие дела, Гриша?!

Гриша. Мам, сколько вопросов от тебя! Ты мне дашь денег или нет?

Мама. Не дам. Может папа тебе что-то и привезет, он-то еще не в курсе, что ты уволился, побаловать тебя захочет небось.

Гриша. Мам, ты че, его просила? Мам, не проси его ничего мне привозить, вы ничего все равно не понимаете!…

Мама. Может и просила. Только теперь жалею. Опять без работы! Что папа скажет?

Гриша. Ну что ты его папой называешь, он ни тебе не папа, ни мне!

Мама. Не знаю, мне кажется, так правильно.

Гриша. Правильно для кого?

Хлопает дверь. Через мгновенье в кухню входит отчим Гриши. Обнимает маму. Жмет руку Грише.

Отчим. Я в душ. Где стол?

Мама. Сейчас будет.

Отчим. Ну что вы, не могли раньше?

Мама. Сейчас будет!

Отчим. (Грише) Что ты стоишь? Накрывай!

Мама. Давай, Гришенька, давай!

Мама достает салаты, купленные в магазине, в соответствующих контейнерах. Так же курицу-гриль.

Гриша брезгливо открывает контейнеры с едой.

Мама. Смотри, какая вкуснятина?

Гриша. Нет, спасибо.

Мама. Совсем ты сдурел со своим вегетарианством!

Гриша. Я не вегетарианец!

Мама. А кто? Вот смотри, этот без мяса — только колбаска. Колбаска считается?

Гриша. Считается.

Мама. А крабовый вот?

Гриша. Он с майонезом.

Мама. Господи, образумь его!

Гриша. Надеюсь, он вас образумит когда-нибудь!

Мама. Ходи голодным!

Гриша. Лучше ничего не есть — чем есть, что попало. И лучше быть одному, чем…

Мама. Ага-ага. Только голодные дети блокадного Ленинграда тебя не поняли бы.

Гриша. Они бы не меня не поняли, а Омара Хаяма. И не надо, блокада — это крайность.

Мама. Ох, сынок… блокада была шестьдесят пять лет назад, а ты уже такой умный…

Гриша. Ну в чем я виноват? Что я сейчас родился?

Мама. Вот ты родился двадцать шесть лет назад, знаешь, как было сложно… Стоять в очередях в магазин… Не знать, будет ли тебе молоко или нет.

Гриша. Я помню, сухое было.

Мама. Ага, гуманитарная помощь… и майонеза. Майонеза тогда не было в помине!

Гриша. Хорошие времена были.

Гриша, мать и отчим сидят за столом. Ужинают.

Отчим. Ты чего не ешь?

Гриша. Я не хочу!

Отчим. Я вот проголодался как волк. Ужасно кормят в самолетах щас.

Мама. Зато пОют хорошо.

Отчим. Что ты делаешь? Куда ты пальцами полез?

Гриша. Пенку достать.

Отчим. Какую пенку? Ты что кипяченое молоко пьешь?

Гриша. А что нельзя?

Отчим. Ты грудничок что ли?

Гриша. Груднички грудное молоко пьют вроде.

Отчим. А ты не умничай. А то подарки не получишь. Хочешь же посмотреть подарки?! Хочешь!

Мама толкает Гришу локтем.

Гриша. Хочу.

Отчим, сияя, достает из под стола коробку.

Гриша. У меня же есть айфон.

Отчим. Так это «четверка»! Или матери отдать?

Гриша. Нет, спасибо, я благодарен.

Отчим. Благодарен он, смотри на него. И вот тебе. Модник.

Отчим надевает на Гришину голову кепку. Дергает ее за козырек, чтобы лучше села на Гришеной голове.

Отчим. Ну поправишь, там ремешок сзади. Носи и радуйся. Нормальная же вещь? Вы же все такие носите щас? Или ты такую не хотел?

Гриша. Хотел.

Отчим. А что морда недовольная?

Гриша снимает кепку, осматривает ее, крутит в руках.

Гриша. Все нормально.

Отчим. Ну я же вижу! Что опять не так?

Гриша. Нормально все.

Отчим. Что нашему мальчику не понравилось?

Гриша. Здесь, короче, видите, мне не нравятся открытые.

Отчим. Че-е?

Гриша. Мне открытые не нравятся, когда… на ремешке. А не целиком. Не целиковые.

Отчим. Чего? Какая разница?!

Гриша. Это разные модели. Мне закрытые нравятся, нравится та модель. А эти — не нравятся. То есть, не очень нравятся. Но то есть носить буду, конечно, спасибо.

Отчим. Тьфу, бля!

Мама. Володя!

Отчим. Нет, ты видела его! Модель ему не нравится! Никакой благодарности!

Мама. Володя, ему нравится все.

Отчим. Отдай сюда айфон. Всё, айфон матери. И прекрати ковыряться пальцами в кружке! Что ты делаешь?

Гриша. Это пенка!

Отчим. Положи ее обратно! Положи, я сказал! Выпьешь с пенкой!

Гриша какое-то время держит пенку в пальцах, затем кладет ее на скатерть.

Мама. Гриша!

Отчим. Тьфу, бля!

Мама. Володя!