Седьмой фестиваль (2011) » Первая читка

Евгений Бабушкин
Жор
Мелодрама
Действующие лица

Маша, пронзительное сопрано
Клава, прокуренное контральто
Марк, невнятный баритон
Карл, тупой бас

Комната или другое место для игры. Четверо в простой одежде. Мало музыки.

Марк. И вот мы вдруг начинаем петь, или сосредоточенно дискутировать, или бросаемся в убогий танец, прикрывая брюхо ладошкой. Можно и без музыки. Кто-то там, конечно, тренькает грустные частушки на гитарке, а итог один: все свалили и звук лопнувшей струны, извините. Оцепенение.

Клава. Да, в этих краях уже век с хвостиком всё по-чеховски. То ли вечером будут гости и кто-то наблюёт на ковёр, то ли гости час как ушли, а ты стоишь с ведром и тряпкой.

Карл. Салат!

Клава. Да что ты?

Карл. Салат, салат, салаты! Хорошо, когда на столах салаты. Значит — светел праздник и чист. Их по будням не строгают. Стоят праздничные салаты, а мы поём и дискутируем.

Маша. Я люблю готовить, Карл!

Карл. А?

Маша. Я люблю готовить, а тебя не люблю, Карл. Когда меня приходят потреблять, я готовлю до и готовлю после, а ещё покупаю бутылку недорогого вина. Понял? Меня потребляют и по будням, Карл. Куда там твоим праздникам.

Марк. На нём нарисован стул.

Карл. А?

Марк. На дешёвом французском вине, Маша, которое производят из виноматериалов в городе Тихвине, изображён, Маша, стул. На этикетке, Маша. Венский стул, кривоногий.

Маша. Дурак.

Марк. Сама дура. Потанцуем, присядем, обсудим танец? Ты красивая зато.

Клава. Я проголодалась. Ты права, Машенька, хорошая еда — она и в будни живот будит. А вы не ссорьтесь, милые. Храни наш дом святой Георгий.

Карл. Запутали меня. Пора поесть.

Клава. У меня жор, жор, ягод хочу консервированных.

Маша. Жор у меня, жор, хочу вишенку со льдом.

Клава. Красная рыба, белая рыба, промежуточная рыба.

Маша. Салатики-салатики и вино со стулом.

Марк. Приходит сырокопчёная колбаса.

Карл. И колбаса горячего копчения.

Марк. Все поют и дискутируют.

Клава. И пожирают продукты в скорби и ярости.

Хор

ты неси неси продукт чтобы не сгореть в аду
ты тащи тащи диван чтобы поместились и степан и иван
двигай стол двигай стол
наливай гостям по сто
дзинь кастрюль тарелок бом
бог помилуй бог бог
вместе будем есть еду
бог-отец бог-сын бог-дух
колобок-колобок ты не один
мы тебя съедим
государыня каша товарищ овощ
требуется наша помощь
ты смотри смотри в окно
есть ли кто и здесь ли все
наступает ночь ночь
надвигается десерт

Маша. Маша!

Клава. Клава!

Марк. Марк!

Карл. Карл!

Клава. Огурца-то нарежем?

Карл. Пока не надо.

Марк. Ну вот.

Клава. Храни наш дом святой Георгий.

Маша. А вот хорошо, что мы вот так сидим вот друг с другом, смотрим друг другу в головы. Опять же, никого: не надо всех этих гарниров, и мусорить никто не будет.

Марк. Когда у меня отец в больнице лежал, я всё никак мусор не мог выкинуть. Что-то по дому раскидывал, что-то совал в полное ведро и трамбовал ногой вслепую. Там всё через две недели поросло таким страшным мхом. Уйма утрамбованной дряни. Потом пришлось выкинуть ведро.

Маша. Противно.

Марк. Но я потом новое купил.

Карл. А у меня жена погибла на ящиках с цитрусовыми. Теперь не могу употреблять цитрусовые.

Клава. Бедный Марк, бедный Карл.

Карл

я расскажу про банку с горошком банка была левша
в банке была душа
и больше в ней не было ни шиша
так вот жила но однажды ночью к банке пришли ангела
а с ними сверло и пила
плюнули в горох и сделали свои дела
я расскажу как банка с горошком стала кричать по ночам
как банка звала врача
но врач тоже маялся и кричал
так вот жила но однажды ночью к банке пришли ангела
а с ними сверло и пила
плюнули в горох и сделали свои дела

Маша. А когда у меня хомяк сдох, я его решила съесть. Но испугалась: одноклассница сказала, что все хомяки отравлены.

Клава. А у меня все живы. Зато даю без любви, лежу лопатой, целуюсь мимо губ, курю. Никудышная баба.

Марк. Да, давайте поговорим о половой жизни.

Клава. Под музыку Карлхайнца Штокгаузена, Штокгаузена, Штокгаузена печалиться давайте, давайте, давайте.

Карл. Так ты говоришь, тоже плохо тебе?

Клава. А, все бабы бабы.

Марк. Я кофе сварю.

Клава. Можно чаю налить.

Маша. Или апельсинового сока.

Клава. Это цитрус, а у Карла драма.

Марк. Карл у драмы украл… а, дерьмо.

Маша. Дурак.

Марк. Сама дура. Переспим? У глупеньких хорошо получается. Или ты тоже лежишь лопатой?

Маша. Ляжешь тут лопатой, если мужик — куча мусора.

Марк. Не говори со мной про мусор.

Карл. Я бы съел чего-нибудь.

Клава. Может, не надо?

Марк. Про мусор — не надо. Будешь есть, Машка?

Маша

потрогай девочку она трогательная
обкорми её кофем и бутербродами
вроде ничего миленькая вроде бы
не раздавшаяся первыми родами
вроде бы смешная палочки-ножки
а ничего такая с изюминкой с тайной
ты ей главное ложку за ложкой
подкладывай вкусненькое чтоб растаяла
набил ей живот пару слов о любви
теперь хватай за например ногу
вот хорошо бери еби
потрогай мудак ты девочку скот мудак трогай

Клава. Ноги — это хорошо.

Карл. У меня вот есть две.

Клава. Милый Карл, ты такой нелепый.

Карл. Да, я ничего.

Клава. И так всё неспешно кругом, будто все пьют чай, провинция, и жизнь прошла.

Марк. Нету такого. Во-первых, чаю нет.

Карл. Сделайте чаю кто-нибудь. И пожрать.

Марк. Во-вторых, в провинции сейчас даже водку не пьют. Там сейчас вкалывают дезоморфин коричневыми шприцами, хрюкают от радости, а потом им отнимают руки. Вся новгородчина без верхних конечностей ходит. Поволжье однорукое.

Маша. А в вашем чёртовом Ленинграде в блокаду детьми торговали.

Карл. Что, хорошо шли?

Маша. Я читала. В самом центре, возле главного роддома каждый день стояла очередь. Блокадные матери были слабые, легко пропадали, теряли сознание. Сразу после родов младенцев отбирали, оборачивали серыми шерстяными платками и продавали с чёрного хода. Стоило бешеных денег, но можно было обменять на крупу и масло. Кому-то, конечно, доставалась пустышка — деревяшка или половина кирпича, как в пельменях.

Клава. Спасибо, но я не хотела этого знать.

Марк. Поздно, Клава.

Клава

в этих сквериках знаете ходят голодные пары
истощённые мамки с прожорливой ребятнёй
звенят погремушки но это плохо отвлекает от голода
у меня в кармане редиска и банка сметаны
лялька в коляске зовёт
руки в коляску по локоть кормлю ласкаю
та облизнула пальцы рыгнула
очень противно трескнул скворец
через минуту я увидела она молча умерла
я накормила её гнилой редиской гнилой сметаной нет у меня дочери
вот и нет у меня дочери
гнилой редиской гнилой сметаной нет у меня дочери
вот и нет у меня дочери
вот теперь у меня никогда ничего не было особенно дочери

Карл. Зачем выворачиваться, когда вокруг и так полно голого мяса?

Марк. Только знаешь, Маша, это ведь город обманщиков. Некоторые брали детей как бы в пищу. А на самом деле на воспитание. Сами умирали, а дети оставались. Вот от тех ребят мы и произошли.

Пауза

Карл. Лучше сыграем в телерадиовещание.

Марк. Да хоть в овощехранилище.

Карл. Сыграем? Все готовы?

Маша. Маша!

Клава. Клава!

Марк. Марк!

Карл. Карл! Итак, играем в телерадиовещание. Кто начнёт?

Следующие реплики распределяются случайно.

Семён, тридцать один. Я люблю мясо, не понимаю вегетарианцев, но в целом могу обходиться без него легко.

Светлана, двадцать три. К сладкому отношусь так же, как к мясу: люблю, но организм не требует. В подростковый период считала себя сладкоежкой, но, видимо, поедание сладкого было связано с непониманием меня миром и мной мира и прочими комплексами. Сейчас легко могу сказать шоколадке нет, культа не делаю.

Пётр, двацать четыре. Голодал, это хорошо. Без воды и питья три дня, с водой — четыре. Сбросил десять кг. Весил шестьдесят четыре, стал весить пятьдесят четыре соответственно. Потом набрал, но до шестидесяти. Вот на этой цифре стабилизировался.

Нина, шестнадцать. Своей личной драмой еды считаю эскимо и всё, что облито невкусным шоколадом — не молочный, низкого качества. Эскимо не ем с тех детских пор, как меня чуть не стошнило прямо на улице. От шоколада, да.

Татьяна, пятьдесят. Вообще я больше фруктовая обезьянка — могла бы всю жизнь есть одни только фрукты и овощи. Ну, ещё ягоды и орехи.

Софья, сорок три. Могу целый день ничего не есть без ущерба работоспособности, но перед сном жутко хочется съесть бутербродик.

Матвей, двадцать один. Если вижу сахар, никогда не могу сдержаться. Ем и ем. Ем и ем. Кусковой сахар. Даже не люблю его, вот в чём штука.

Анастасия, тридцать два. Огурцам предпочитаю помидоры.

Маша. Маша, возраст не указан. Мне надоело. А ты что потерял, Марк?

Марк. Себя. Хороший ответ?

Карл. Ага, быстрый.

Маша. Ты лжёшь.

Марк бьёт Машу.

Маша. Ты ко мне впервые прикоснулся.

Пауза.

Я сильная. Когда тот хомяк сдох, я не заплакала, а поехала фотографироваться.

Марк. А когда сдох мой отец, я встал на одну ногу и закричал «Бог, я тебя убью».

Маша. Я хочу есть. Накорми меня.

Карл. Кра-со-та.

Клава. Я опять всё упустила. Опять что-то произошло без меня.

Марк

умер баран
принесли его в вагон-ресторан
хотел было сказать бе
но понял что уже не в себе
умер баран
а поезд шёл по горам
и мы думали про жизнь
ковыряли жир
умер баран
а мы стирали пот с лица
мимо панорам
у оконца
что-то там паслось
какие-то белые пальто
впрочем всё неслось
и я не буду про то не буду про то не буду про то

Маша. На тебя тень упала.

Клава. Храни наш дом святой Георгий. Я на стол накрою.

Марк. Ничего, это серый шерстяной платок.

Клава. Как много еды-то кругом, в мире. В детстве так не было.

Карл. Ага.

Клава. Конечно. В детском саду, например, меня кормили говном. Под видом манной каши и борща.

Марк. Но был и рай. Был единственный вид жвачки — длинная, сухая, апельсиновая. Один парень, Ефим — из тех, что меня не дразнили — достал такую. С утра зажевал. В обед был как раз этот страшный борщ.

Карл. Может, супца?

Марк. Молчи, тварь. Я единожды в жизни заговорил.

Карл. А я тебя тогда ударю в живот.

Марк. Внимание. Этот Ефим засунул пальцы в рот, вынул жвачку, положил в тарелку. Вкусней не стало, но стало легче жить. Ему и всем нам, кто соображал. И тут подошла железобетонная сука из тех, что назывались нянечками. Взяла его за загривок и ударила мордой в борщ. Мордой в борщ. Мордой в борш. Три раза. У него морда стала красная, в слезах и капусте.

Маша. Это ты был тот Ефим?

Марк. Я не был тем Ефимом. Я наблюдал. С тех пор так и наблюдаю.

Маша. А у меня жвачки завались было. С динозаврами, с утёнком, с авто. Я её жевала и в нос засовывала. Один раз чуть с ума не сошла, доставая.

Марк. Я молчу.

Карл. А я совал сушки в глазницы и делал вид, что премьер-министр.

Клава. Хороший мальчик.

Карл. Всё жалею о тех сушках.

Клава. У меня жор, жор, ягод хочу консервированных.

Маша. Жор у меня, жор, хочу вишенку со льдом.

Клава. Красная рыба, белая рыба, промежуточная рыба.

Маша. Салатики-салатики и вино со стулом.

Марк. Приходит сырокопчёная колбаса.

Карл. И колбаса горячего копчения.

Марк. Все поют и дискутируют.

Клава. И пожирают продукты в скорби и ярости.

Хор

если бога нет откуда во мне этот голод
я вхожу в город беру город
иду туда и сюда гляжу в витрины
пробую девиц на чужих перинах
если бога нет откуда во мне этот голод
вижу синюю в звёздах муть склоняю голову
катятся куда-то люди гудят районы
я стою с топором и в будёновке как ребёнок
у красного милиционера отмёрзли уши
коричневая цыганка хочет кушать
белые девочки пляшут в церковном хоре
броневики перестреливаются на светофоре
если бога нет откуда во мне этот голод
и откуда следует музыка откуда город
некого завоёвывать некого брать сзади
некого проклинать если посадят
если нет меня то как продолжаться песне
если бога нет то где мне место

Маша. Маша!

Клава. Клава!

Марк. Марк!

Карл. Карл!

Клава. Огурца-то нарежем?

Карл. Пока не надо.

Марк. Ну вот.

Клава. Храни наш дом святой Георгий.

Пауза.

Карл. Вот вы думаете, что я немного туповат. А вы заметили некоторую пустую повторяемость нашей жизни? Вот мы сидим, не успели встать, как вот уже опять сидим.

Маша. Никто ничего не заметил. Все обнимаются, всем хорошо.

Карл. А я вот заметил!

Клава. В хорошем цирке и в старом кино всё делают два с половиной раза. Чаплин два раза падает мордой в торт, на третий раз промахивается. Три раза — это слишком.

Марк. За всеми этими плясками я как-то забыл, что очень хочу есть. Кто-то смеётся, а ведь эта боль сильней сердечной, потому что желудок больше. Кто-нибудь даст кусок хлеба или хотя бы признается, что еды нет?

Пауза.

Клава. Мы думали, это рок, а нас просто тянет пожрать.

Маша. Но так не надо больше.

Карл. Пора.

Марк. Песня!

Маша

революция начнётся в твоём желудке
положишь туда не то что надо
в пищеводе застрянет кусочек мяса
и завертится под рубашкой в клетку

Карл

революция начнётся в твоём холодильнике
достанешь оттуда мороженую женщину
отрежешь ей плечо а она зашевелится
и скажет обними скоро революция

Марк

революция начнётся в продуктовом магазине
огурцы и помидоры попрыгают из ящиков
придёшь приобрести немного водки
и увидишь начинается настоящее

Клава

революция начнётся в чистом поле
где скот поёт о своём создателе
она начинается в мире полном
низкокалорийного но питательного

Маша

революция зеленеет на лицах
нас тошнит собой мы идём на улицу
маяться животом и давиться
во славу революции

Хор

товарищи полный вперёд кругом назад к большим вещам
к синей говядине чёрным щам
и страшному счастью быть рождённым щас
товарищи полный вперёд кругом назад к простой еде
к розовой крови белой воде
и тихой радости быть убитым здесь
вперёд

Карл. Это довольно плохие стихи.

Клава. Зато хорошая музыка.

Марк. А вы знаете, отчего струна лопнула?

Маша. Пойдём — побренчим!

Уходят или остаются.

Ленинград, январь 2009 — октябрь 2010